Глава 35

35

Юрочка сидит передо мной мрачнее тучи. На меня не смотрит, тяжело вздыхает и ковыряет свою гречневую лапшу с говядиной под соусом терияки бамбуковыми палочками.

А я, наоборот, с большим, почти зверским аппетитом ем жареный рис с острыми креветками.

Зёрнышки риса, золотистые и упругие, приятно лопаются на зубах. Креветки — сочные, обжаренные до хруста, с лёгкой дымкой чеснока и имбиря. Кайф! Я, правда, проголодалась со всеми этими страстями в офисе.

И с таким же большим удовольствием запиваю всё это холодным апельсиновым лимонадом. Лёд звенит о стенки высокого стакана, кисло-сладкая прохлада обжигает горло, смывая остроту.

Божественно. Жизнь прекрасна, но не у Юрочки.

Но всё равно кажется мне, что в моём блюде не хватает перчинки. Я подхватываю маленькую фарфоровую ложечку и тянусь к крошечной чашечке, в которой для меня заботливо приготовили пасту из перчиков чили.

Оранжево-красная, густая и очень опасная на вид. Набираю полную ложку этот густой огонь и вываливаю в рис. Тщательно перемешиваю. Рис окрашивается в аппетитный алый цвет.

Сглатываю слюну. О да. То что нужно.

Азиатское кафе вокруг нас гудит. Бумажные перегородки с ажурными решётками создают интимный уют. Красные фонарики, развешанные под самым потолком, отбрасывают тёплые пятна на тёмное дерево столов.

Диванчики, обитые алым бархатом, завершаю интерьер последними штрихами удобства и комфорта

В воздухе стоит плотный, многослойный коктейль запахов: жареный кунжут, соевый соус, имбирь, свежая зелень и мясо.

— А разве беременным можно острое? — спрашивает Юра и поднимает на меня тяжёлый взгляд.

Глаза у него обиженные и злые. Ути-пути.

Я отправляю ложку с ядерным рисом и креветкой в рот. Креветка приятно и сочно хрустит на зубах, а затем по пищеводу растекается волна жара. Идеально.

Мир после слухов о моей двойне заиграл, конечно, новыми красками, и всех своих знакомых, включая бывшего мужа, я узнаю с новой стороны.

Вот Юра сидит, свою лапшу мучает, а в его взгляде горит осуждение и настоящая мужская ревность. С чего вдруг?

Я делаю новый глоток освежающего апельсинового лимонада, шумно и удовлетворительно выдыхаю и прищуриваюсь от удовольствия. Жар от чили смягчается холодной сладостью. Юра не испортит мне аппетит. Его время прошло.

Но всё же во мнепросыпается некая дурацкая, женская жалость к Юре. Хочу сказать ему, что все эти разговоры о двойне — просто идиотская провокация вредного Миши, и что между нами нет ничего, кроме абсурдных слухов.

Но Юра не даёт мне сказать. Только я открываю рот, он разочарованно вздыхает и качает головой.

— Вера, я думал, ты приличная женщина, — произносит он тихо, с трагическим надрывом.

Я на секунду от возмущения теряю дар речи. Ложка в моей руке замирает на полпути к тарелке. Медленно моргаю.

— Что?

— Да и тебе уже не двадцать лет, — продолжает разоряться мой бывший муж, игнорируя свою лапшу окончательно. — Что ты намерена делать-то в свои сорок шесть с этой двойней? А? Родишь и что дальше, Вера?

Я с высоты прожитых лет сейчас очень хорошо понимаю, что происходит. Юра скидывает на меня агрессию, которую не смог высказать Михаилу Валентиновичу.

Конечно, рычать на меня безопаснее, чем высказать тому «долбоящеру на внедорожнике», что он козёл и урод. В общем, жертвой мужской несостоятельности и жизненного разочарования стала опять я. Классика.

И вся моя жалость к нему тут испаряется. Я хмыкаю, вожу плечом игриво и с мечтательной улыбкой заявляю:

— Юра, ну это же такое чудо! Двойня! Конечно же, я буду рожать. Представляешь, два маленьких таких… — я наивно щурюсь, — два комочка счастья. Эти маленькие ручки и ножки. Пяточки!

По лицу Юры пробегает настоящая, физическая судорога боли и ревности. Он крепко сжимает в пальцах бамбуковые палочки для еды. Они тихо поскрипывают под напором, а затем ломаются пополам с хрупким, щелкающим звуком.

Юра раздражённо отбрасывает от себя сломанные палочки, тянется к графину с водой, зло наливает себе в стакан. Вода плещется, часть проливается на столешницу. Я подкладываю бумажные салфетки.

Я наблюдаю за ним и тихо недоумеваю над мужской наивностью. Над мужской… незамутнённостью.

Юра сам же во втором браке уже родил двоих девочек, одной — тринадцать, второй — девять.

С лёгкой холодной дрожью в кончиках пальцев вспоминаю тот солнечный, морозный зимний день, когда узнала, что у Юры скоро родится первая дочь во втором браке.

Мне было тогда так больно и так горько, что я на несколько дней потеряла связь с реальностью. Наш сын Максим тогда, маленький двеннадцатилетний мужчина, приносил мне завтраки в постель. Завтраки из кукурузных хлопьев, конфет, джема и сгущёнки. Только они меня и спасли.

Я так хотела от Юры дочку….

Но сейчас смотрю на круглолицего, пополневшего Юру, у которого залысины стали глубже, и думаю: «Боже, какая же я была дура».

— Да тебе любой врач… — Юра грозит мне пальцем, — скажет, что в таком возрасте нужно делать аборт. Это же риск! Для тебя! Вера, очнись!

Я с вызовом прищуриваюсь на бывшего мужа и подхватываю еще одну креветку кончиком ложки.

— Я же тебе только добра желаю, Вера, — говорит мой бывший муж. — А вдруг… эти дети останутся сиротами?