Глава 58

58

— Пора заканчивать, Вера.

— С чем именно надо заканчивать? — тихо, но твёрдо интересуюсь я.

Михаил будто не ожидал моего вопроса. Он возмущённо и агрессивно всхрапывает, а после, на повышенных тонах, вскинув свои могучие руки, говорит:

— Да со всем этим, Вера!

О-о-о. И вновь я, Вера! Понимаю: Миша после встречи со своей невестой находится в эмоциональном раздрае.

— Со всем этим? — уточняю я.

И, не спуская внимательного взгляда с Михаила, замечаю, как он скидывает в мою сторону руку и грозит пальцем:

— С этими твоими пельменями! Блинчиками! Со всеми этими возмутительными провокациями!

Он резко замолкает и раздувает ноздри, в упор глядя на меня.

Да, когда Михаил волнуется, он совершенно не владеет словом. Я выжидаю несколько секунд, жду, что Миша мне объяснит суть своих претензий, но он продолжает раздувать ноздри, сердито поджав губыю. Смотрит и смотрит на меня, не моргая.

— А можно поинтересоваться, — говорю я всё так же тихо без взволнованных скачков . — На что именно я тебя провоцировала пельменями? И блинчиками?

Я немного прищуриваюсь.

— Ты прекрасно знаешь, на что ты меня провоцировала, хитрая ты Вера, — цедит он сквозь зубы.

— Нет, не понимаю, — я приподнимаю бровь выше.

— Хорошо, раз ты не понимаешь, — Миша вновь скрещивает руки на своей могучей груди и с вызовом хмыкает, — Я не побоюсь сказать это вслух.

— Я жду, — говорю я.

— Ты провоцировала меня, — говорит он медленно и чётко, по слогам, — чтобы я, дурак такой, влюбился в тебя.

После он мрачно замолкает и тоже прищуривается на меня.

Солнечный свет из огромного окна за его спиной пробивается сквозь жалюзи, рисуя на полированном столе тонкие полосы. Пылинки танцуют в этих лучах, как маленькие золотые искорки.

— Миш, я даже не знаю, что сподвигло тебя на такие мысли, — вздыхаю я и не отвожу взгляда от сердитого лица моего босса. — Ну, допустим...

И вот сейчас я вкладываю в свой голос нотки вызова:

— И, выходит... это... выходит, сработало? Раз ты сейчас так бесишься.

— Да, — коротко и угрюмо отвечает он.

Я неожиданно теряюсь от его честности. Я всё же ждала, что он ответит мне язвительной колкостью или переведёт всё в жестокую шутку, или в очередное оскорбление, а он взял и признался в том, что влюбился.

Влюбился в меня?

Я медленно и ошарашенно моргаю, а после мою шею и щёки начинает заливать краска смущения. Сердце колотится так громко, что мне кажется, его удары слышит и сам Миша. Пульс отдаёт в висках, в кончиках пальцев на руках и ногах.

— Я хочу это остановить, — говорит он, и теперь в его голосе звучит тихий испуг. — Вера, мы должны это остановить. Мы же взрослые люди и должны понимать, что нам не стоит... влюбляться друг в друга.

— Почему? — сдавленно отвечаю я.

И меня накрывает фантомное ощущение его объятий, которые согревали меня сегодня утром перед пробуждением. Неожиданно я осознаю: я хочу просыпаться так каждый день.

Хочу, чтобы меня обнимали крепкие мужские руки. Хочу, чтобы они меня не отпускали, когда я буду предпринимать попытки покинуть кровать.

Чёрт. Похоже, я тоже влюбилась.

— Потому что я не смогу, — глухо отвечает Михаил, не спуская с меня взгляда. — Не смогу, Вера.

Он проводит ладонью по лицу, трёт переносицу. Жест усталого, но честного человека.

— И ты должна меня понять и должна согласиться, что мы должны прийти к холодному нейтралитету. Я твой босс, ты моя подчинённая. Возможно, в будущем у наших детей что-то сложится, но принципиально это ничего не должно изменить.

— Это забавно, — тихо подаю я голос. — Между нами ещё ничего не началось, а ты меня уже кидаешь.

Из меня вырывается короткий обиженный смешок.

И мне правда обидно. Между мной и Мишей были только пельмени, блинчики и совместный сон на одной кровати. И только.

Между нами не было даже поцелуя, а мне уже говорят о холодном нейтралитете и о том, что я только подчинённая.

— У Снежаны всё-таки вышло… — горько усмехаюсь я. — Да?

Миша в ответ выдыхает через нос и тихо говорит:

— Она здесь ни при чём, Вера. Это лично моё решение.

— Правда? — я резко встаю из кресла и делаю шаг к нему.

Я держу спину прямо. Юбка-карандаш чуть стесняет движение, но я полна решимости.

— Так, Вера, я бы попросил бы тебя вернуться в кресло, — Миша напрягается. — Я только тебе говорил про твои провокации, а ты что, всё мимо ушей пропустила?

— И не было с моей стороны никаких провокаций! — я повышаю голос до возмущённого крика. — И я не хотела, чтобы ты внезапно в меня влюблялся! Ясно тебе? нужен ты мне больно!

— Ну мало ли чего ты хотела или не хотела, — Михаил прищуривается. — А я взял и начал влюбляться. Поэтому я и говорю, что нужно остановиться. А раз ты... — он опять скидывает в мою сторону руку и тыкает в меня пальцем. — И раз ты не хотела того, чтобы я в тебя влюблялся, — он прищуривается, — то ты спокойно выполнишь мою просьбу, верно? Просто примешь во внимание мои слова о дистанции и спокойно продолжишь себе жить, как жила.

Он замолкает на секунду, а затем его брови приподнимаются, и он спрашивает:

— Или ты тоже втрескалась?

Я сглатываю. Хочу закричать, что Миша говорит какую-то глупость и что я ни за что и никогда не посмела бы влюбиться в такого мужлана, как он, но я прикусываю язык.

Приподнимаю подбородок.

Что ж, если Михаил решил быть со мной честным, то и я сегодня буду честной.

— Да... Что-то внутри зашевелилось, — говорю я и замолкаю, потому что больше я ничего не могу сказать.

Горло перехватывает. В висках стучит.

— Что-то зашевелилось? — Миша изгибает сразу две брови в крайнем удивлении. — И это есть твоё признание?

— Ну, какое есть, — я с вызовом прищуриваюсь. — Только зашевелилось, араз мы всё притормаживаем, то на большее и не надейся.

— Что это вообще значит, Вера: «зашевелилось»? — Михаил возмущённо делает ко мне шаг. — Будь добра, объясни.

Теперь между нами не больше метра. Вижу, как пульсирует жилка на его виске. Как нервно дёргается кадык, когда он сглатывает.

Я сжимаю правую ладонь в кулак, поднимаю к лицу Михаила, поднимаю указательный палец, немного его сгибаю, чтобы он был скрюченным, и начинаю медленно шевелить им перед глазами Мистера Медведя.

— Вот что это значит, — говорю я. — Вот так у меня что-то зашевелилось.

Опускаю руку и в ожидании смотрю на Михаила.

Он переводит взгляд с моего пальца на моё лицо и хрипло заявляет:

— Что это ещё за червяк был, Позднякова?

— Червяк любви, — коротко подытоживаю я. — И этот червяк любви должен засохнуть. Я верно понимаю?

— Да, лучше пусть засохнет, — Миша подаётся в мою сторону, наклоняется.

Наши лица оказываются друг к другу очень близко — в нескольких сантиметрах.

— Лучше пусть засохнет, чем вот эти странные судороги, — шепчет он.

— Вот и засохнет, — говорю я и приподнимаюсь немножко на цыпочках, чтобы быть ближе к лицу Михаила Валентиновича. — Засохнет, засохнет сразу, как только я выйду из этого кабинета.

— Какая ты самоуверенная, Позднякова, — цедит сквозь зубы Михаил.

Напряжённая пауза. Он дёргается ближе ко мне, а затем отшатывается и резко отступает, вскинув в мою сторону руку.

— Вот об этом я и говорил! — почти кричит он. — Никаких провокаций, Вера! Ты специально меня сейчас провоцируешь!

— А что я делаю? — я делаю несколько маленьких, грациозных, но хищных шагов к Михаилу Валентиновичу и улыбаюсь. — Что, большой суровый Мистер Медведь испугался, что после моих провокаций не сможет забыть меня?

Я вновь стою к нему вплотную и вглядываюсь в его тёмные глаза. Зрачки расширены.

— Я мужчина, Вера, — его голос звучит низко и хрипло. — Я могу вычеркнуть женщину из своей жизни после любой провокации.

— Да неужели? — я улыбаюсь шире. — Это может сделать женщина, а мужчины... — я качаю головой. — Мужчины лишь бахвалятся. Это женщина может рискнуть, а после вычеркнуть глупого мужика из своей жизни. А мужик — нет.

— Ты слишком много на себя берёшь, Позднякова.

Он стоит, вцепившись руками в край стола позади себя. Костяшки пальцев побелели. Грудь под рубашкой тяжело вздымается.

И мне бы сейчас действительно остановиться и подумать о ситуации холодно, трезво и логически, но Миша подстегнул во мне безумную стерву, которая хочет что-то ему доказать.

Которая хочет, чтобы Миша немедленно поцеловал меня.

— Я всего-то тебя накормила пельменями и блинчиками, а ты уже занервничал, — ухмыляюсь я. — А что будет, если я сделаю так?

— Как? — с толикой растерянности спрашивает Михаил, когда я медлю всего лишь секунду.

— Вот так.

Я обхватываю его лицо ладонями. Кожа горячая, колючая от жестких волосков на щеках.

Я немного сминаю удивлённую физиономию Миши. Его брови взлетают вверх, глаза распахиваются ещё шире, рот приоткрывается в немом вопросе.

Затем жадно, без стыда, глубоко и настырно целую его в губы.

Так резко, что наши зубы стукаются друг о друга.

Мне всё равно. Без поцелуя я не уйду. Потом можно и принять холодный нейтралитет.

Только так и никак иначе.