Глава 64

64

Я лежу на холодной кушетке и смотрю в белый потолок. терпеливо жду.

На экране аппарата УЗИ прыгает серо-белое мельтешение, в котором я, если честно, ни черта не понимаю.

Узистка — полная женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и в очках с тонкой золотистой оправой. Она водит датчиком по моему животу, размазанному холодным, противным гелем. Датчик скользит легко.

Михаил сидит на стуле рядом. Нога закинута на ногу. Держит меня за руку. Лицо — каменное, только желваки на скулах ходят ходуном.

Я знаю это выражение. Он опять боится, но старается храбриться. В такие минуты он очень милый, но сейчас я и сама боюсь.

Я сглатываю, но слюны нет.

В уголках глаз предательски щиплет. Защипало так некстати, так глупо. Я часто моргаю, пытаясь согнать эту влагу, но она собирается в крупные, тяжёлые капли.

Одна срывается с ресниц и скатывается по виску. Я уже такая эмоциональная!

Михаил переводит на меня взгляд. Он хочет что-то сказать, открывает рот...

— Так, — узистка вдруг подаёт голос и строго, но вежливо говорит: — Михаил, подойдите сюда, пожалуйста.

Я вздрагиваю. Напряжённо кошусь на экран, но вижу только те же серые разводы.

Михаил отпускает мою руку. Огибает кушетку и встаёт позади узистки, замирая монолитной, напряжённой статуей.

Узистка тыкает пальцем в экран, а второй рукой придерживает сканер на моём животе. Датчик чуть смещается, и я чувствую лёгкое давление внизу живота.

— Вот видите, — говорит она спокойно, будто о погоде рассказывает. — Это два, — она обводит пальцем два тёмных пятна на экране, — два плодных яйца.

Я прищуриваюсь. Пытаюсь разглядеть в этом сером мельтешении то, что видит она, но для меня это просто картинка из чёрно-белого телевизора с плохой антенной.

Узистка разворачивает экран в сторону Михаила.

Он весь подаётся вперёд, буквально впивается взглядом в монитор. Вся его напускная невозмутимость испаряется. Сейчас он похож на мальчишку, который увидел что-то непонятное.

Крепко поджал губы. Молчит. Только брови сошлись на переносице.

Узистка оглядывается на него, оценивает выражение его лица и, кажется, понимает, что ни черта Михаил не увидел и не понял.

Она терпеливо снова тыкает пальцем в экран:

— Вот, смотрите внимательно. Вот — одно плодное яйцо. А вот — второе.

Михаил смотрит. Не моргает. Кивает. Но кивает как-то неуверенно, напряжённо, будто соглашается только чтобы не обидеть женщину.

Узистка снова оценивает его выражение лица, едва заметно улыбается и добавляет совершенно будничным тоном:

— Это двойня.

Воздух в кабинете заканчивается.

Мы медленно переглядываемся с Михаилом. Я чувствую, как мои глаза округляются.

Затем мы оба смотрим на узистку.

Она неловко улыбается, убирает с моего живота головку сканера, кладёт её в специальный держатель и, вытирая руки бумажным полотенцем, говорит:

— Поздравляю.

— Ну... — голос у меня сиплый, чужой. Я приподнимаюсь на локтях. — Мы, конечно, шутили о двойне… но… Шутки — шутками, — продолжаю я, и в голосе проскальзывают истерические нотки. — Но какая двойня-то?

— Ну, в вашем возрасте как раз двойни часто и рождаются, — узистка пожимает плечами, выбрасывает использованное полотенце в ведро с крышкой, нажимая на педаль ногой.

Она снимает перчатки, ловко выворачивая их, и улыбается мне тепло, ободряюще:

— Вот сегодня утром тоже была женщина. Сорок восемь лет. И у неё тоже — двойня.

Михаил прокашливается. Звук получается громкий, нервный.

— А... это... — голос у него севший, хриплый. — Это же мальчик и девочка, да?

Он смотрит на узистку с большой наивной надеждой.

— Ну, сейчас я вам не скажу, кто это, — узистка пожимает плечами. — Срок ещё маленький. Вижу только, что двойня.

Она смотрит на ошарашенного Михаила, и в её глазах загораются весёлые искорки.

— А шутили вы про девочку и мальчика?

Михаил медленно, будто в трансе, кивает.

— Ну, — узистка смеётся негромко, — значит, будет девочка и мальчик.

Она отрывает от рулона, висящего на стене, длинную полосу бумажного полотенца и протягивает мне.

Я торопливо вытираю живот. Холодный, липкий гель размазывается по коже, оставляя ощущение влажности. Комкаю мокрое полотенце и сбрасываю его на край кушетки.

Сажусь.

Свешиваю ноги. Пятки касаются холодного кафеля. По спине бегут мурашки.

Смотрю на Мишу.

— Дошутились мы с тобой, да? — говорю я.

Пытаюсь, чтобы голос звучал строго и даже с нотками обиды, но саму меня разрывает изнутри.

Да, мне страшно. Поздняя беременность, двойня… Это риск. Это бессонные ночи. Это горы подгузников. Это я в сорок пять с двумя младенцами.

Но внутри, где-то глубоко, под слоем страха и сомнений, разливается горячее, пьянящее, невероятное чувство.

Радость. Чистая, глупая и громкая радость.

Всё-таки мои фантазии о том, как упрямая двойня будет виснуть на руках у Михаила, станут явью.

В дверь кабинета нетерпеливо стучат.

Не дождавшись ответа, дверь открывается, и в щель просовывается любопытная мордашка Ксюши.

Глаза у неё огромные, блестящие. На ней объёмный черный свитер с высоким горлом.

Она переводит взгляд с узистки на Михаила, потом смотрит на меня, сидящую на кушетке с растрёпанными волосами и мокрым животом, и шёпотом, полным нетерпения, спрашивает:

— Ну что? Что? Что там? Мы устали уже там ждать!

Михаил медленно, очень медленно, будто учится говорить заново, выдыхает:

— Двойня.

Пауза.

— Дочка, — голос у него срывается на выдохе, — это всё-таки двойня.

Глаза у Ксюши медленно, просто в замедленной съёмке, расширяются. Рот приоткрывается в немом, абсолютном изумлении.

Она смотрит на меня. Я киваю.

Ксюша медленно, пятясь, закрывает дверь. Сначала почти до конца, оставляя узкую щёлку, а потом, словно очнувшись, дёргает её на себя. Ручка щёлкает громко и отчётливо.

А затем из коридора разносится её пронзительный, счастливый визг:

— Максим! Максим, двойня! У них двойня! У них всё-таки будет двойня!!!

Слышу его приглушённый и ошарашенный голос сына:

— Правда?

— Честное слово! — визжит Ксюша. — Только что сказали! Двойня!

И опять радостный визг.

Михаил подходит и опускается на колени передо мной. Двумя руками сжимает мою левую ладонь и в этот теплый замок из пальцев утыкается лбом. Выдыхает:

— Вера… боже мой… Вера…

Он всхлипывает, а узистка тихонечко выходит из кабинета, когда я торопливо смахиваю слезы.

— Мне так страшно, — шепчет Миша.

— И мне, — признаюсь я. — И мне…

Он поднимает бледное лицо, по щека скатывается слеза и я слабо улыбаюсь:

— Давай бояться вместе. Вместе не так страшно.

Я наклоняюсь и целую Мишу, обхватив его лицо ладонями.

Каждый из нас боится, когда любит.

Любой из нас, но кого этот страх уничтожает, а кому-то напоминает о ценности тех, кто рядом.