48

— Будущий муж, — продолжает он.

Похоже, что будет!

Ребята здороваются, но как-то несмело.

— Сюда, пожалуйста, — Дина в плечо толкает друга, чтобы подвинулся.

Даниил набрасывается на орешки, пока я изо всех сил пытаюсь разрядить атмосферу.

Бармен Никита, по совместительству хозяин заведения, коренастый плечистый мужчина неопределённого возраста, подходит с подносом тëмного пива.

— Добро пожаловать. Прошу попробовать новый рецепт, — ставит перед нами две стеклянные кружки, — за счёт заведения.

— Спасибо, — Даниил двигает к себе обе.

— Кхм. Дорогой, ты же за рулëм, — шепчу склоняясь.

— Ты за руль сядешь, — спокойно.

— Почему это я? Я вообще-то не на работе, — ещё тише, плюсом щит из руки приставляю ко рту, чтобы точно никто не слышал.

— И что?

Что "и что"? Он вообще-то здесь в роли идеального мужчины. Уступать мне во всём должен. Я же перед Шетовыми распиналась на полную.

— Бросим монетку, — предлагаю и ладонь перед ним ставлю.

— Кать, откуда у меня мелочь? — усмехается.

У меня тоже нет. Прошу у Дины.

— Орëл или решка? — спрашиваю.

— Орëл.

Ребята делают вид, что чем угодно другим увлечены, но я кожей чую, как все до одного взгляда на мою руку направлены.

Подкидываю, ловлю.

— Ха! Решка.

— Молодец, — в щëку меня чмокает. Ой, при всех же! Румянец вспыхивает.

Как же сильно он меня… Эй!

Даниил глоток из кружки делает!

— Прости, дорогая. Мне нужнее. Я вчера очень важный грант упустил, — и приобнимает сбоку, как так и надо.

Предательские смешки в меня летят со всех сторон. Вы вообще на чьей стороне?

— М-м-м… охренеть, — ещё отпивает, — это что такое?

— Хайзенберг от мира алкоголя, — когда-то у меня было время смотреть сериалы, — ищет идеальную формулу.

— Кто? — у директора этого времени никогда не было.

— Не важно, — улыбаюсь, — Никита, владелец, сам делает всё, что здесь есть. Пиво, вина, коньяк. Раньше ещё настойки были.

— Напомни Кулибину о нëм рассказать. Ничего вкуснее не пробовал.

Кулибин — не только название самого дорогого бара столицы, но и фамилия хозяина.

— Ладно, — киваю, — принесу тебе чего-нибудь поесть. Здесь есть повар, но нет официантов. Я скоро.

Когда возвращаюсь с отбивной, картошкой и закусками, вижу, что Даниила в оборот взял одноклассник Жора. Бизнес-идеями атакует. Глаза директора молят о спасении. Бедный, это слишком жестоко.

Зато все расслабились. Новое пиво, как компот, расходится.

— Прости, что так долго, — тарелки ставлю.

— Я уж решил, что ты в Москву улетела.

— Теперь до конца жизни припоминать будешь?

— Много-много лет, — протягивает, а язык-то заплетаться начинает.

— Больше пяти?

Задумался. Эй, над чем тут думать? Ты же без меня и дня не смог прожить, прилетел сразу.

— Да. Кажется, больше, — заключает.

Боже, какой же он милый сейчас.

Я много раз выступала для директора трезвым водителем. Но в этот раз — другое. Дело даже не в количестве, а в том, что он… слишком добрый какой-то. Смотрит на меня иначе. И не только на меня. На друзей моих школьных, на место это.

Без презрения. Вот! Нашла слово.

Раньше он всё и со всем сравнивал, а теперь просто принимает. Удивляется, но без высокомерия привычного, без претензий.

Вскоре подключают колонки, настраивают звук. Микрофон ходит по залу.

— Кать, давай нашу, — Марта петь зовëт.

Я отнекиваюсь.

— Почему? Я хочу послушать, — вставляет Даниил.

— Не ты ли говорил, что я, как чайка пою?

— Ничего. Здесь все так поют. Местная особенность, похоже.

Это, я так понимаю, замечание в сторону песен, звучащих в последний час. Отлично.

— Ты как будто умеешь? — хитро усмехаюсь.

— Нужно честно отвечать?

— Ну естественно.

— Тогда да. Дед настаивал на церковном хоре. Десять лет отстоял в первом ряду. Дирижёр отмечал мою одарённость.

Хуарос хоть в чëм-нибудь плох вообще?

— Даниил, пожалуйста, нам очень интересно послушать, — просит Марта.

Остальные девчонки подхватывают. Мой тихий голосок теряется под лавиной восхищëнного верещания.

Микрофон перехватывают и директору настойчиво впихивают, а он берёт! На самом деле с церковными песнопениями выпендриваться собрался.

Я далëкий от религии человек. Что там обычно завывают? Господи помилуй?

Так, главное, чтобы никто не ржал, а то ведь обидится.

— Пойдëм, — за руку меня к роялю ведëт.

Правильно. Мы семья. Позориться — так вместе.

Вручив мне микрофон, по клавишам проходится.

— Расстроен немного, — констатирует.

— Ты не говорил, что умеешь.

— Музыкальные инструменты развивают мозг. В детстве я через разные занятия прошёл.

Пальцы танцуют по клавишам то быстрее, то медленнее. На колокольный ритм не похоже.

— Ладно, попробуем, — он негромко кашляет, чтобы прочистить горло.

И начинает под медленную музыку петь на испанском.

Ни слова не понимаю, но это так красиво.

Замираю. Впитываю каждую ноту. И не только я. Все вокруг, как околдованные.

Бархатный баритон растекается по залу. Голос чуть хрипловатый. В душу проникает, до дрожи.

Он для меня поёт. Мне в глаза смотрит. Словно вокруг нет никого, словно я весь его мир. В уголках губ играет улыбка.

Амор? Я услышала слово "амор". Это ведь "любовь" на испанском, да?