Глава 12 · Степан

Миша съезжает ниже и совершенно бессовестно устраивается у меня под боком, вцепившись в динозавра.

Я замираю. Но не от умиления. Просто в правой руке документы, левую не могу убрать — мальчишка скатится на пол. А если оставлю, придется признать, что я сижу с чужим мальчишкой под боком и боюсь пошевелиться.

Идиотизм.

Поднимаю взгляд на Соболеву. Она смотрит так, будто ждет от меня чего-то.

— Простите, — шепчет.

— За что именно? — спрашиваю тихо, почти не разжимая губ.

— За… все это.

Опускаю глаза на Мишу. Спит. Спокойно и беззащитно. Дышит ровно, и от этого дыхания у меня внутри что-то шевелится.

— Поздно уже извиняться, — говорю я. Сам не знаю, зачем.

Голос звучит не так, как планировал. Слишком мягко.

Твою мать.

Я делаю вдох. Еще один. Потом смотрю на часы, на ее бледное лицо, на спящего ребенка.

— Все, — говорю сухо. — Собирайтесь. Я вас отвезу.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я уже наклоняюсь, аккуратно перехватываю Мишу, поднимаюсь.

— Документы не забудьте, — бросаю через плечо и выхожу в приемную, не дожидаясь ответа.

Сам не понимаю, зачем повез их сам, а не вызвал водителя. Просто сажусь за руль, жду, пока она устроится с ребенком на заднем сиденье, и завожу двигатель.

Вечер опускается на город раньше, чем обычно, и к тому моменту, когда мы выезжаем с парковки, фонари уже горят в полную силу. Миша спит на заднем сиденье, голова запрокинута, динозавр прижат к груди, губы чуть приоткрыты. Надежда сидит рядом с ним, тихая, уставшая, и всю дорогу смотрит в окно, не произнося ни слова.

Я тоже молчу. В салоне слышно только шум колес и ровное дыхание ребенка.

Мыслей нет. Есть только тяжесть где-то в груди и странное, непрошеное ощущение, что я делаю неправильный шаг, безо всякой деловой необходимости.

Но я уже паркуюсь у ее подъезда, выхожу и, не спрашивая, открываю заднюю дверь.

— Я сам, — говорю тихо, чтобы не разбудить Мишу.

Соболева смотрит на меня секунду, потом кивает.

Я беру мальчика на руки — он легкий, теплый, пахнет чем-то детским и сладким. Миша всхлипывает во сне, но не просыпается, только крепче прижимает динозавра.

Мы заходим в маленькую квартиру. В прихожей темно, Надежда щелкает выключателем, и я вижу узкий коридор, старый паркет, вешалку. Она идет вперед, открывает дверь в комнату Миши, и я заношу ребенка внутрь.

Здесь тесно. Кровать, шкаф, письменный стол, заваленный карандашами. На стенах рисунки — драконы, роботы, что-то космическое. Я опускаю Мишу на кровать, он сразу сворачивается калачиком, не отпуская игрушку.

Поправлять одеяло не собирался, но рука тянется сама.

И в этот момент я вижу ее.

На тумбочке у кровати стоит фотография в простой деревянной рамке. Женщина. Светлые волосы, улыбка, глаза…

Алиса.

У меня будто кто-то выдергивает звук из комнаты. На секунду перестаю слышать вообще все. Ни холодильника, ни дыхания ребенка, ни шагов Соболевой. Только кровь в ушах.

Нет.

Не может быть. Просто похожа. Просто женщина со светлыми волосами. Но я уже знаю, что вру сам себе. Потому что эту улыбку я когда-то целовал. Эти глаза видел сонными. Эту родинку у скулы мог найти с закрытыми глазами.

— Все в порядке? — голос Соболевой звучит тихо, но я слышу в нем напряжение.

Я медленно выпрямляюсь.

— Кто это? — спрашиваю, кивая на фото.

Она подходит ближе. Смотрит на рамку, потом на меня.

— Алиса. Мама Миши. Моя подруга.

Я знаю. Я уже знаю. Но услышать это вслух — совсем другое.

— Она погибла три года назад, — продолжает Надежда. — Точнее, через месяц будет три года. Я растила Мишу с тех пор.

Я перевожу взгляд на Мишу. На его лицо. На фото Алисы. Снова на лицо мальчика. Линия бровей, упрямый подбородок, даже привычка хмуриться во сне.

Господи.

Я это уже видел. В зеркале.

— Как ее фамилия? — выдыхаю я.

Соболева хмурится.

— Что?

— Фамилия Алисы.

— Кравцова. А что?

Кравцова.

Да. Точно. Она. Мы встречались почти полгода, она была яркой, живой, ни на кого не похожей. Я уже не помню, из-за чего мы расстались. Какая-то глупая ссора, гордость, нежелание уступать. Она исчезла из моей жизни, и я почти не думал о ней потом.

А она, оказывается, родила сына.

Моего?

Я смотрю на спящего Мишу. Считаю про себя: ему шесть лет. Мы расстались почти семь лет назад. По срокам сходится. По лицу — тоже.

Воздуха становится мало настолько, что приходится сделать вдох через рот. Я выхожу из комнаты: слишком тесно, слишком жарко, слишком много воздуха и одновременно его нет. На кухне темно. Я упираюсь ладонями в столешницу. Вдох. Еще. Не думать. Проверить. Убедиться. Потом думать.

Твою мать.

— Степан, — Надежда касается моего локтя. Осторожно, почти невесомо. — Что происходит? Вы меня пугаете.

Я вздрагиваю сильнее, чем должен, будто меня поймали на чем-то. Резко поворачиваюсь к ней.

Она стоит близко. Домашний свет делает ее другой — мягче, живее. Волосы чуть растрепались, под глазами усталость. В одной руке телефон, второй она все еще будто неосознанно касается моего локтя.

Только сейчас замечаю, что правда дрожу. Плечи каменные. Пальцы свело. Сердце бьется тяжело и неровно, будто не понимает, в какую сторону вообще теперь работать.

Я смотрю на нее и понимаю: еще секунда — и спрошу.

Ты знала?

Скажу это вслух и назад дороги уже не будет. Потому что если она знала… Нет. Сначала факты. Всегда сначала факты. Но взгляд сам возвращается к двери детской. К спящему ребенку, который уснул у меня под боком, будто так и надо. К ребенку, который, возможно…

Твою мать.

Я резко провожу рукой по лицу. Собираю себя обратно буквально по кускам.

— Все нормально, — говорю наконец.

Голос звучит хрипло. Она не верит.

— Это не похоже на «нормально», — тихо отвечает.

И вот тут становится опасно. Потому что она стоит слишком близко. Потому что поздно. Потому что в квартире тихо. Потому что в соседней комнате спит ребенок. И потому что после всего этого хаоса мне вдруг до боли хочется за что-то зацепиться. За что-то живое. Понятное.

Надежда не отходит. Смотрит внимательно. Тревожно. И почему-то именно это добивает окончательно. Я замечаю прядь волос, упавшую ей на щеку. Сам не понимаю, в какой момент поднимаю руку. Просто чтобы убрать.

Наверное.

Или убедиться, что она настоящая. Что этот вечер вообще настоящий. Ладонь почти касается ее лица. Замирает в миллиметре.

Соболева тоже замирает. Не отступает. Только дыхание становится чуть чаще. И мое тоже. Тихо. Слишком тихо. Я чувствую запах ее волос. Теплый. Домашний. Чужой и уже почему-то знакомый.

И вдруг в голове вспыхивает настолько ясная мысль, что меня почти физически отбрасывает назад.

А если это мой сын?

Если все это время я сидел рядом? Слушал, как он болтает. Как смеется. Как проверяет меня своим динозавром.

И если сейчас я сделаю шаг к Наде… Что тогда? Кто она во всей этой истории, что знает — и что, черт возьми, скрывает?

Я резко опускаю руку. Делаю шаг назад. Потом еще один. Будто дистанция вдруг может что-то исправить.

— Уже поздно, — говорю слишком жестко.

Голос снова становится моим. Холодным и собранным. Надежда чуть вздрагивает. Я это вижу, но все равно не останавливаюсь. Потому что иначе сейчас просто сорвусь.

— Вам нужно отдыхать.