Глава 11 · Надежда

Телефон звонит в половине седьмого вечера, когда я как раз заканчиваю мыть посуду и вытираю руки о кухонное полотенце. На экране — Марина. Офис Макарова. Я смотрю на имя пару секунд, чувствуя, как внутри все напрягается само собой. Даже не могу предположить, чего ждать от этого звонка.

— Слушаю.

— Надежда, добрый вечер, — голос Марины ровный, спокойный, без намека на вчерашнюю неловкость. — Степан Евгеньевич просил передать: завтра к девяти. И чтобы вы были готовы к полноценной работе.

Я молчу. Мне кажется, Марина сама чувствует, как странно это звучит после вчерашнего «в ваших услугах я больше не нуждаюсь».

— Надежда?

— Да, я слышу.

— Что передать Степану Евгеньевичу?

— Но… — я запинаюсь, ненавижу себя за это.

— Можно в полном составе.

Я смотрю в окно, где уже темнеет, и чувствую, как тяжелеет голова. Он возвращает меня, как будто ничего не было. Вот прямо вся суть Степана Макарова в двух словах. Не «извините». Не «нам нужно обсудить». Не «я погорячился». Просто: завтра к девяти. А я должна сказать «да», потому что мне нужны деньги.

Я закрываю глаза.

Очень хочется сказать что-нибудь колкое. Например: «Передайте Степану Евгеньевичу, что у меня уже другие планы». Или: «Миша сказал, что с вами опасно иметь дело».

Но я молчу. Потому что вспоминаю Корсакова. Его кабинет, стеклянный стол, сухой голос:

«Сделку нужно ускорить, Соболева. Мне нужен результат, а не ваши переживания.»

Мне нельзя сейчас хлопнуть дверью, даже если очень хочется. А хочется.

— Передайте, что я приду.

— Хорошо.

Марина кладет трубку, а я еще какое-то время стою у окна, сжимая телефон в руке. Миша играет в комнате, Шурик шуршит в клетке. Все как всегда. И ничего не как прежде.

Как у Макарова все просто.

Будто он не выставил меня вчера из офиса. Будто Миша не стоял перед ним с динозавром и не говорил: «Ты не прошел проверку». Будто я сейчас не чувствую одновременно унижение, облегчение и что-то еще, совсем неуместное.

Нет, никуда я завтра не пойду. Пусть разбирается сам.

А потом вспоминаю Корсакова. Блин.

Он звонил сегодня утром. Спросил, как идет работа. Я сказала, что нормально. Не сказала, что Макаров меня выгнал. Не смогла. Язык не повернулся признаться, что я не справилась. Он бы не понял. Он бы сказал, что я не профессионал. Или, еще хуже, забрал меня со сделки, а тогда мне действительно нечем было бы платить за квартиру, за кружки Миши, за няню.

Я соврала.

Сказала, что все в порядке, что документы почти готовы, что работа идет по плану. Корсаков сказал: «Хорошо. Держи меня в курсе», и повесил трубку.

Теперь завтра мне придется идти к Макарову и делать вид, что ничего не произошло. А Корсакову врать дальше.

Я закрываю глаза и долго сижу так, в темноте, пока Миша не зовет меня читать.

Утро начинается с того, что я три раза просыпаюсь, смотрю на будильник, потом все равно встаю раньше и долго изучаю содержимое шкафа.

Черные брюки, белая блузка, пиджак. Слишком строго, будто я иду на допрос. Тогда серое платье. Нет, слишком мягко, будто я хочу понравиться. Я раздраженно закрываю шкаф.

В итоге выбираю темно-синий костюм, который говорит: «Я пришла работать». Никаких дополнительных смыслов.

После завтрака я проверяю папку с документами — в третий раз за утро. Шурик в клетке деловито перебирает лапками сено, Миша возится в комнате, собирает рюкзак. Я слышу, как он поет что-то себе под нос, и это немного успокаивает.

Я прошу его проверить, все ли он собрал, сама поправляю волосы перед зеркалом. Внутри все дрожит, но снаружи я должна выглядеть спокойной и собранной.

Дверной звонок разрывает тишину.

Смотрю на часы. Восемь пятнадцать. Кого это принесло в такое время?

Миша выбегает из комнаты, Шурик замирает в клетке, будто тоже ждет объяснений.

— Ты кого-то ждешь? — спрашивает Миша.

— Нет.

Я подхожу к двери и смотрю в глазок. За ней стоит Николай Петрович Воронцов. Сердце делает неприятный рывок вниз.

Я открываю.

— Николай Петрович?

Он улыбается. Широко, доброжелательно, почти по-семейному. В руках у него бумажный пакет, из которого выглядывает детский сок и какие-то булочки.

— Деда! — Миша бежит к деду.

Николай Петрович сразу светлеет.

— О, богатырь! Я смотрю, я вас не разбудил.

— Нет, мы уже встали — осторожно отвечаю я. — А вы…

— Да вот, в город приехал по делам, но встречу перенесли. Вот и подумал: чего зря время терять? Заберу внука погулять. Парк, может, зоопарк, мороженое. Погода, конечно, не очень, но мальчику надо воздухом дышать.

Сказано вроде мягко. Но последняя фраза все равно попадает точно туда, где у меня и так синяк.

— Ну что, пойдем сегодня уток проверим? Они там без тебя, наверное, совсем расслабились. — обращается он к Мише.

— А зоопарк?

— Если мама разрешит.

Оба смотрят на меня. Отлично. Они хотят официально сделать из меня главного злодея утра.

— Мне нужно на работу, — говорю я медленно.

— Так я поэтому и пришел, — спокойно отвечает Николай Петрович. — Ты работай. Мы погуляем. Потом пообедаем. Я привезу его обратно или куда скажешь.

Я напрягаюсь.

Внутри сразу поднимается знакомая, старая, липкая тревога. Потому что Воронцовы не просто бабушка и дедушка. По документам они опекуны. По документам у них больше прав, чем у меня. И каждый их добрый жест всегда стоит где-то рядом с фразой: «Мы же лучше знаем».

— Я не знаю, — говорю я. — У нас сегодня день сложный.

— Тем более, — мягко отвечает он. — Мальчику зачем в этом участвовать?

Он прав, вот что хуже всего.

— Мам, — тихо говорит Миша. — Я могу с дедой. А потом ты меня заберешь?

Я смотрю на него. Он уже в предвкушении прогулки. Парк, дедушка, утки, зоопарк — все это явно лучше, чем сидеть у Марины с карандашами и пытаться не мешать взрослым.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Только телефон у дедушки включен. И вы мне пишете. И фото присылаете.

— Наденька, конечно, — говорит Николай Петрович.

Вот это «конечно» мне не нравится. Но выбора у меня не много.

Миша убегает в комнату. Я стою в прихожей и чувствую, как натянута каждая мышца.

— Надя, — тихо говорит Николай Петрович. — Ты не волнуйся. Он с нами все-таки не чужой.

Я смотрю на него.

— Я знаю.

Только это и страшно.

Через десять минут Миша уже в куртке, с рюкзачком и динозавром под мышкой. Шурика он оставляет дома после долгих переговоров.

— Веди себя хорошо.

— Ага! — Миша берет деда за руку, и они выходят.

Дверь закрывается. В квартире становится слишком тихо, а в груди пусто и тревожно.

Я стою еще несколько секунд, потом быстро собираю сумку, документы и выхожу, пока не успела передумать.

В офисе я ровно в девять.

Прохожу мимо малой переговорной, дверь открыта. На столе лежит бумага, карандаши, бутылка воды. На диване плед. Я смотрю на все это несколько секунд и только потом понимаю: он правда подготовил место для Миши.

Марина встречает меня привычным «Здравствуйте», но я вижу: она смотрит за мою спину, туда, где обычно стоит Миша.

— Вы сегодня одна? — осторожно спрашивает она.

— Одна, — отвечаю я коротко.

Она не уточняет. Просто кивает и сообщает, что Степан Евгеньевич уже в кабинете.

Я прохожу внутрь. Дверь открыта, он сидит за столом и что-то читает. Когда я вхожу, поднимает голову, и его взгляд скользит за мою спину.

— Одна?

— Сегодня да.

— Разумно.

Пауза. Секунда, не больше.

— Садитесь, — говорит он сухо, и я сажусь напротив.

На столе лежат документы по сделке. Я замечаю на полях свои пометки зеленым. И новые — карандашом, мужским почерком. Лебедев, наверное. Или кто-то из внутреннего отдела.

— Нам нужно отправить на согласование контракт и все приложения сегодня, — говорит он без вступления. — Иначе сдвинется весь график.

— Я поняла.

Он кивает и отодвигает папку ближе ко мне.

Мы начинаем работать. В кабинете тихо. Только шорох бумаг и щелчок ручки. Иногда я чувствую его взгляд на себе, когда он думает, что я не смотрю. Он проверяет меня. Или пытается понять, почему я одна.

Но он не спрашивает, а я не объясняю.

Через час я краем глаза смотрю на телефон. Нет сообщений от Миши, нет звонков от Воронцова. Набираю сообщение: «Как дела?»

Отправляю. Кладу телефон экраном вниз и снова смотрю в документы.

Макаров замечает.

— Ждете звонка?

— Нет, — отвечаю я слишком быстро.

Он не верит, но не уточняет. Работаем дальше.

Телефон вибрирует через двадцать минут. Я вздрагиваю и тут же тянусь к нему. Макаров, конечно, это видит.

На экране сообщение от Николая Петровича.

Фото: Миша стоит у фонтана в парке, держит динозавра за шею и улыбается так широко, будто вчерашнего дня не было. Подпись: «Гуляем. Все хорошо.»

Я выдыхаю.

— Все в порядке? — спрашивает Макаров.

— Да. Миша в парке.

— Я не спрашивал, где он.

— Мне показалось.

Он молчит секунду.

— Работайте, Соболева.

Я кладу телефон экраном вниз, но через несколько минут все равно снова кошусь на него.

Это раздражает и мешает, но я ничего не могу с собой поделать. Потому что дедушка может быть сколько угодно добрым, парк сколько угодно хорошим, а Миша сколько угодно довольным на фото.

Но ребенок не рядом. А у меня давно выработалась привычка проверять мир каждые пять минут, если в этом мире есть Миша без меня.

К четырем часам я уже понимаю: мы не успеваем. Не катастрофически, но хвост остается — одно мерзкое приложение, которое нельзя перенести на завтра, потому что завтра все документы уже должны лежать на согласовании у Корсакова.

Макаров тоже это понимает. Я вижу по тому, как он молча перечитывает страницу, потом откладывает ее в сторону и смотрит на часы. Взгляд скользит по циферблату, челюсть чуть сжимается — он просчитывает варианты, и ни один ему не нравится.

— Сколько вам нужно времени, чтобы закончить?

— Час, — говорю я. — Если не возникнет новых сюрпризов.

— Значит, полтора.

Телефон вибрирует почти сразу. Николай Петрович. Я отвечаю, уже чувствуя, как внутри все сжимается. Этот привычный спазм под ребрами появляется каждый раз, когда кто-то из Воронцовых напоминает о себе.

— Наденька, мы нагулялись. Миша немного устал, но держится молодцом. Ты дома?

Я закрываю глаза на секунду. Нет, я не дома. Я в офисе, и у меня еще полтора часа работы, которую нельзя отложить.

— Николай Петрович, я… — начинаю я и замолкаю, потому что не знаю, как объяснить человеку, что я не могу забрать ребенка прямо сейчас.

Макаров поднимает взгляд.

— Что?

Я прикрываю телефон ладонью.

— Мне нужно забрать Мишу.

Он снова смотрит на часы, потом на меня.

— Водитель отвезет вас и привезет обратно. Нужно закончить сегодня.

Я даже не сразу нахожу, что ответить.

— Это не обязательно.

— Так будет быстрее.

Киваю, потому что спорить бесполезно, и возвращаюсь к телефону.

— Я еще в бизнес-центре на Ленина. Подъезжайте сюда, я вас дождусь.

— Хорошо, минут через тридцать. — соглашается Воронцов, и я слышу в его голосе недовольство. — Только Надя… ребенка пожалей. Он уже устал.

Слова падают ровно туда, куда он целился — в мою вечную, липкую вину. Сжимаю трубку сильнее, пальцы давят на корпус.

— Я знаю.

И именно это бьет больнее всего. Потому что я действительно знаю. И все равно не могу придумать, как сделать лучше.

Я сбрасываю звонок и несколько секунд смотрю в стол.

— Проблема? — спокойно спрашивает Макаров.

— Сейчас Мишу привезут сюда.

Он молчит. Я уже готовлюсь услышать что-нибудь про дисциплину, организацию жизни и прочие упреки, но он только нажимает кнопку селектора.

— Марина.

— Да, Степан Евгеньевич?

— В малую переговорную чай, воду и что-нибудь поесть для ребенка.

Пауза. Марина, кажется, переваривает неожиданную заботу.

— Хорошо.

— И плед.

Я поднимаю голову. Степан уже снова смотрит в документы, будто ничего особенного не сказал.

— Не смотрите так, — говорит он сухо, даже не поднимая глаз. — Вернемся к пункту про ограничения.

Отвожу взгляд. Пальцы сами собой сжимаются в кулак под столом.

— Спасибо.

Он ничего не отвечает. Только перелистывает страницу.

Через двадцать пять минут Миша появляется в приемной — румяный, растрепанный, с динозавром под мышкой и пакетом из зоопарка в другой руке. Николай Петрович идет следом, улыбается Макарову слишком внимательно, говорит что-то вежливое про «не буду мешать работе». Я киваю, принимаю Мишу.

Мне не нравится эта улыбка Воронцова, но сейчас не время разбираться.

Николай Петрович уходит, а мы втроем идем в малую переговорную. Степан садится на диван, раскладывает перед собой документы. Я заканчиваю правки в последнем приложении, пальцы бегают по клавишам, глаза скользят по строкам.

Миша бодро держится первые полчаса. Потом начинает тереть глаза кулаками — сначала одним, потом другим, будто это может помочь. Но сидит тихо за столом, играет с динозавром, не дергается, не просится домой. Это трогает сильнее, чем если бы он ныл.

— Мам…

Поднимаю голову.

— Что?

— Я не хочу спать.

— Конечно, не хочешь.

— Вообще.

И сразу, предательски, очень сладко зевает.

Макаров, не поднимая головы от документов, говорит:

— Иди сюда.

Я моргаю. Смотрю на него, пытаясь понять, не ослышалась ли.

— Куда? — осторожно спрашивает Миша.

— Сюда. — Степан чуть двигается на диване, освобождая место рядом с собой. — Посиди пять минут на диване, тут удобнее.

Миша переводит взгляд на меня. Я на Степана. На его лице нет ни улыбки, ни особой мягкости, только спокойная деловая интонация человека, который решил задачу самым эффективным способом.

— Иди, — говорю я осторожно.

Миша подходит так, будто проверяет минное поле. Садится рядом с Макаровым, держа динозавра за хвост. Потом как-то само собой получается, что он прислоняется плечом к Степану. Потом укладывает голову.

Макаров буквально замирает: рука с документом остается в воздухе, пальцы застыли на полуслове. Он явно не понимает, что теперь делать с ребенком, который решил использовать его как мебель. Весь его вид излучает растерянность, которую он отчаянно пытается скрыть.

— Миша… — начинаю я.

— Я не сплю, — бормочет тот уже с закрытыми глазами. Голос сонный, тягучий, будто слова плывут сквозь вату.

Через минуту он съезжает ниже и совершенно бессовестно устраивается у Степана под боком, вцепившись в динозавра. Макаров сидит с таким лицом, будто на него только что положили взрывоопасный объект и забыли приложить инструкцию. Одной рукой он все еще держит документы. Вторую очень осторожно, почти не дыша, кладет рядом, чтобы Миша не свалился на пол.

И смотрит на меня с легким недоумением, будто я должна сейчас объяснить, что принято делать, когда на тебе засыпает чужой ребенок.

Я почему-то едва сдерживаю улыбку.

— Простите, — шепчу.

— За что именно? — так же тихо, почти не разжимая губ, спрашивает он.

— За… все это.

Он опускает взгляд на спящего Мишу. Молчит пару секунд, смотрит на детское лицо, на динозавра, прижатого к груди.

— Поздно уже извиняться, — говорит он очень тихо.

Но звучит это почему-то совсем не зло.