Глава 10 · Степан

Я захожу в офис ровно в восемь тридцать, и первое, что замечаю — в приемной тихо. Тишина ровная, офисная, правильная. Никаких детских голосов, никакого шуршания в клетке, никаких карандашей на столике у дивана.

Приемная выглядит именно так, как должна выглядеть приемная генерального директора: чистая стойка, ровные папки, стекло без отпечатков. Марина за монитором.

Я останавливаюсь на секунду у входа и позволяю себе короткий вдох. Хотя бы начало дня нормальное.

— Доброе утро, Степан Евгеньевич. — Марина поднимается почти сразу.

— Доброе.

Она ждет, что я скажу что-то еще. Но я не считаю нужным. Вчерашний день закрыт, люди, надеюсь, сделали выводы. Приемная снова похожа на приемную, а не на филиал домашнего кружка с животными.

У двери в кабинет уже стоит Илья с папкой и планшетом. По лицу видно: он пришел не поздравлять меня с победой над хаосом.

— Доклад? — спрашиваю я.

— Да, Степан Евгеньевич.

— Заходи.

Я открываю дверь, прохожу к столу и снимаю пиджак. В кабинете тоже порядок. На столе только документы, ноутбук, телефон и ручка. Никаких зеленых динозавров, никаких детских пометок, никаких следов чужой жизни. Сажусь в кресло, поправляю перед собой папку.

— Что по сделке?

Илья кладет передо мной документы.

— Слияние по графику формально еще держим. Но по документам проседаем.

Я открываю папку.

— Насколько?

— Сильно.

Поднимаю голову.

— Мне не нужны общие слова. Говори конкретнее.

— Тогда так: правки Соболевой по приложению еще не внесены.

На секунду пальцы замирают на бумаге.

— В смысле, не внесены?

— Их начали переносить, но не закончили.

— Почему?

Илья делает вдох, который я уже умею распознавать. Сейчас будет что-то неприятное.

— Один из юристов вчера написал заявление об уходе.

— Прекрасно. И?

— Два стажера остаются, но они не тянут такой объем. Основные юристы сейчас одновременно закрывают суды, договоры по поставщикам и корпоративные согласования. Все завалены работой. — Он говорит ровно, без оправданий. Просто констатирует.

— Я не хочу слушать о проблемах, мне нужны решения.

— Решение ищем.

Я листаю документ дальше. На второй странице натыкаюсь на формулировку, которую Соболева уже вычищала. На третьей — еще одну. На четвертой хочется закрыть папку и больше никогда не открывать — какой-то канцелярский лепет. Чувствую, как челюсть сжимается сама собой.

— Кто это правил?

— Лебедев.

— Кто брал его на работу?

Илья молчит.

— Я задал вопрос.

— Вы.

Закрываю папку и отодвигаю ее к краю стола.

— Найдите профессионала на разовую работу.

— Ищем.

— Быстрее ищите.

— Степан Евгеньевич, мы уже обзвонили шесть человек. Все заняты. У кого-то проекты на месяц вперед, у кого-то на два. Еще двое готовы подключиться только после следующей недели. Ищем в других городах.

— Предложите больше денег.

— Предлагаем.

— Еще больше.

Илья не сразу отвечает. Прикусил язык, взвешивает, стоит ли говорить дальше. Мне это молчание не нравится.

— Говори.

— Даже если найдем человека сегодня, ему нужно войти в курс дела. У нас нет на это времени.

— Значит, найдите того, кто войдет быстрее.

— Такой человек уже есть.

Я поднимаю взгляд. Смотрю на него в упор, давая понять, что сейчас лучше остановиться. Илья смотрит в ответ.

— Даже не продолжай.

— Степан Евгеньевич…

— Я сказал: не продолжай.

Он все равно продолжает.

— Соболева знает ситуацию, видит слабые места, уже вычистила половину того, что наши сейчас возвращают обратно. Если без эмоций — она нам нужна.

— Вопрос по Соболевой закрыт.

— Документы не закрыты. — Его голос звучит спокойно, но я слышу в нем упертость, за которую Илья когда-то получил повышение. И за которую теперь, возможно, получит выговор.

— Илья.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Вчера из-за ее ребенка и хомяка было сорвано совещание.

— Совещание вы довели до конца. — Он не цепляется, просто уточняет. И от этого еще обиднее, потому что он прав.

Медленно кладу ладонь на папку, пальцы давят на картон.

— Найдите другого специалиста. До вечера.

— Понял.

— Предлагайте больше денег, подключайте другие города, вытаскивайте людей из отпусков, делайте что хотите. К вечеру у меня должен быть вариант.

— Хорошо.

— Про Соболеву я больше слышать не хочу.

— Понял.

Илья кивает, забирает папку и выходит, прикрыв за собой дверь. Я остаюсь один. В кабинете так тихо, что слышен звук вентилятора в ноутбуке.

Пытаюсь сфокусироваться на бумагах. Но взгляд цепляется за пустой край стола, где вчера еще лежал дурацкий зеленый динозавр.

Илья прав. Я это знаю. Но признать вслух, значит согласиться, что вчера я перегнул. А я не перегибаю. Я принимаю решения, и они всегда верные.

Просто иногда последствия этих решений выглядят как пустой стол и тупая боль в висках, которая не проходит даже после кофе.

Я пытаюсь работать. Именно пытаюсь, потому что дело не идет. Открываю документ, читаю первый абзац и сразу вижу место, где Соболева вчера поставила бы красную пометку. Или зеленую. Теперь у нас в офисе, видимо, все важное помечается зеленым.

Челюсть сжимается сама собой. Нет. Не смешно.

На полях старой версии остались ее короткие комментарии — неровный почерк, жесткие формулировки, никакой вежливой юридической ваты. «Слабое место», «размыто», «вынести отдельно», «не прятать риск». Я читаю это и понимаю, что она была права почти в каждом пункте.

И это раздражает сильнее всего. Не она, не Илья, и даже не Лебедев, хотя Лебедев тоже старается изо всех сил.

Меня раздражает то, что правильное решение лежит передо мной на столе, а я вчера сам выгнал это решение из офиса вместе с ребенком, клеткой и зеленым динозавром.

Откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно. За стеклом серое небо, дождь, но я его почти не вижу — взгляд уходит в себя.

Это не тоска. Это бесячая, холодная необходимость. Это злость на факт, который не получается отменить приказом или повышением голоса.

Она нужна.

Нет, это не значит, что я передумал и стал мягче. Это значит, что сделка не обязана страдать из-за моего раздражения. Я сам выгнал единственного человека, который сейчас способен вытащить эту сделку из болота. Отличное управленческое решение, Макаров. Просто в рамку и на стену.

Плечи ноют от напряжения, которое не отпускает со вчерашнего вечера. Провожу ладонью по лицу, несколько раз моргаю, возвращая фокус. Потом нажимаю кнопку селектора.

— Марина.

Пауза, я слышу, как она на той стороне набирает воздух.

— Да, Степан Евгеньевич?

— Свяжитесь с Соболевой. Завтра к девяти.

Марина молчит ровно столько, чтобы я понял: она переспросила бы, если бы могла. В горле пересыхает, но я не добавляю ни слова.

— Передать что-то еще? — осторожно спрашивает она.

Сжимаю переносицу двумя пальцами, чувствуя, как начинается тупая боль за глазницами.

— Может прийти в полном составе.

— То есть…

— С ребенком и хомяком, Марина. — Голос звучит ровно, но суше обычного. Подчиненные такого тона обычно боятся больше, чем крика.

Новая пауза. Марина, видимо, переваривает.

— Поняла.

— Подготовьте малую переговорную. Бумага, карандаши, вода. Проверьте, чтобы дверь закрывалась плотно. И никаких документов туда даже не заносить.

— Сделаю.

Отпускаю кнопку и какое-то время смотрю на селектор, невидящим взглядом упираясь в черный пластик.

Вот так. Без объяснений, без реверансов, без «я был неправ». Я не был неправ. Я просто оказался в ситуации, где правильное решение и удобное решение разошлись в разные стороны. Соболева нужна. Значит, завтра она будет здесь.

Я убираю папку в сторону и вдруг замечаю на краю стола зеленый след — маленькую дугу от карандаша. Стереть бы. Беру салфетку, но так и застываю с ней в руке.

Смотрю на пустое место, где лежал динозавр. Вспоминаю серьезное детское лицо и короткое: «Ты не прошел проверку».

Кладу салфетку обратно на стол, не использовав.

В кабинете порядок, в приемной тишина, никаких лишних вещей. И все равно что-то в этом порядке неправильное — какое-то неосязаемое, глухое чувство пустоты, которое не вытравить ни отчетами, ни новыми проектами.

Я возвращаюсь к документам.

Завтра к девяти. Пусть приходит. На этот раз правила будут моими.