Глава 9 · Надежда

Я выхожу из лифта, и все, что во мне держалось, внутри рассыпается в труху. Снаружи я еще должна дойти до выхода. Клетка с Шуриком в левой руке, папка под локтем, ладошка ребенка в правой. Сумка съезжает с плеча, но мне уже все равно, как это выглядит.

Миша идет рядом, крепко сжимая мою ладонь. Обычно он бежит вперед или отстает, разглядывая что-то в холле. Сейчас он просто идет и не говорит ни слова.

Охранник на ресепшене провожает нас взглядом. На улице сухо и серо, ветра нет, но я все равно чувствую озноб. Вызываю такси и замираю. Просто стою у края тротуара, и бесцельно разглядываю проезжающие машины.

— Я все испортил? — спрашивает Миша тихо.

Я вздрагиваю. Смотрю на него сверху вниз. Серьезный, собранный, слишком маленький для такого вопроса.

— Нет, — говорю я. — Ты ничего не испортил. Это я не уследила. Ошиблась. Взрослые иногда ошибаются.

Он смотрит на меня долго, потом кивает.

— А дядя Степа тоже ошибся?

— Может быть.

— Тогда вы оба виноваты, — заявляет он. — И вы оба должны помириться.

— Это не так просто, — говорю я.

— А ты попробуй.

Я не знаю, что ответить.

В этот момент подъезжает такси, я открываю дверь, помогаю сыну забраться.

До дома доезжаем молча. Водитель что-то говорит про погоду, я киваю, не слушая. Только когда захлопывается дверь квартиры, я выдыхаю. Иду на кухню, оставляя Мишу разуваться. Не хочу стоять в прихожей, не хочу смотреть на себя в зеркало. Шурика в клетке ставлю на место и несколько секунд просто смотрю, как он крутит колесо. У него сегодня был хороший день.

Миша возится в прихожей дольше обычного. Я слышу, как он сопит, потом швыряет кроссовки — не специально, просто потому что устал. Одна падает с глухим стуком, вторая улетает под вешалку.

— Мам, я есть хочу, — кричит Миша из прихожей.

Голос у него немного уставший, но спокойный. И меня немного отпускает.

— Сейчас, — говорю я.

Ставлю перед ним тарелку с супом. Он ест молча, не капризничает, не ковыряется ложкой, не просит хлеб, не рассказывает ничего про Шурика. И от этой непривычной аккуратности у меня внутри все сжимается еще сильнее.

Я сижу напротив, смотрю в свою пустую тарелку и чувствую, как к горлу подкатывает ком.

— А ты чего не ешь? — спрашивает он.

— Не хочется.

— А надо, — говорит он важно. — Ты же сама говорила, что суп надо есть, чтобы живот не болел.

— Обязательно поем попозже. — Я пытаюсь улыбнуться.

Он кивает, доедает, отодвигает тарелку и смотрит на меня.

— Мам, а дядя Степа тоже ест суп?

— Не знаю. Наверное, ест.

— А ему Марина греет?

— Наверное, сам, — отвечаю я.

— Тогда он молодец, — выносит вердикт Миша. — Я тоже сам умею. Только из кастрюли не достаю, потому что высоко.

Он сползает со стула, относит тарелку в раковину. Потом идет в комнату.

Я остаюсь на кухне, смотрю на пустую тарелку и перевожу дыхание.

Через минуту из комнаты доносится голос:

— Мам, иди сюда.

Я заглядываю. Миша сидит на ковре, перед ним разложены игрушки, но он их не трогает. Он держит динозавра.

— Он уже не обижается.

— Кто?

— Динозавр. Он подумал и решил не обижаться.

— На кого?

— На дядю Степу, — он поднимает на меня глаза.

— Мам, а дядя Степа сильно рассердился?

— Сильно.

— Прямо на всю силу?

— Почти.

— Это плохо. Когда на всю силу, потом голова болит.

Я улыбаюсь впервые за сегодня. Миша замечает и улыбается в ответ.

— Все, — говорит он. — Я пошел зубы чистить. А динозавр пусть спит.

Миша уходит в ванную, и я слышу, как он поет что-то под нос, шуршит щеткой, стучит стаканчиком. Я сижу на краю кровати и думаю, что сил у меня осталось ровно на то, чтобы дойти до кухни и не развалиться раньше времени.

— Мам! — доносится из ванной. — А потом почитаем?

— Почитаем, — отвечаю я.

Через пять минут он выходит умытый, в пижаме, с мокрой челкой и очень серьезным лицом. Идет к полке, долго там возится, потом приносит книжку.

Я смотрю на обложку и на секунду закрываю глаза.

— Только не говори, что именно ее, — бормочу я.

— Ее, — кивает Миша и забирается под одеяло. — Про дядю Степу.

Я сажусь рядом.

— Почему именно про него?

Миша укладывает рядом динозавра и пожимает плечами.

— Ну а про кого еще.

— Логично, — говорю я.

Он смотрит на меня внимательно.

— Ты опять грустная.

— Я просто устала.

— Это я уже слышал, — говорит он таким тоном, будто я злоупотребляю этой версией. — Почитай.

Я открываю книжку. Читаю вслух несколько строк, и чем дальше, тем сильнее мне хочется одновременно смеяться и спрятать эту книжку куда-нибудь под диван.

Миша слушает очень внимательно. Потом поднимает голову.

— Вот видишь.

— Что именно?

— Дядя Степа тоже большой. И всех спасает.

— Не всех, — вздыхаю я. — И не всегда.

— А книжный — всех.

— Книжному проще.

— Почему?

Я переворачиваю страницу.

— Потому что он книжный.

Миша думает над этим так серьезно, будто мы сейчас обсуждаем устройство мира.

— Все равно, — говорит он наконец. — Наш тоже ничего.

Я смотрю на него.

— Наш?

— Ну… почти наш, — уточняет он великодушно. — Просто он сегодня очень разозлился.

— Очень.

— Но он же не кричал.

— Это тебя утешает?

— Немножко, — честно отвечает Миша. — Когда взрослые кричат, хуже.

Я молчу. Он тоже молчит пару секунд, потом спрашивает:

— Мам, а если человек сердится, это еще не значит, что он плохой?

Я смотрю на открытую книжку, но строчки уже давно плывут мимо.

— Не значит, — говорю я.

— Вот. Я так и думал.

Он укладывается поудобнее, подсовывает динозавра себе под бок и уже сонно бормочет:

— Ты только ему сразу все не прощай.

— Даже не собиралась.

— И динозавр тоже.

— Очень хорошо.

— Но потом можно еще посмотреть, — добавляет он, зевая. — Вдруг он все-таки исправится.

Я улыбаюсь. На этот раз по-настоящему.

— Ты страшно мудрый человек, ты знаешь?

— Я знаю, — сонно отвечает Миша. — Просто маленький пока.

Через минуту он уже почти спит.

Я закрываю книжку, поправляю ему одеяло и вдруг понимаю: дело уже не в дяде Степе. Меня добивает то, с какой спокойной уверенностью Миша все еще оставляет Степану шанс.

Я сижу на кухне, слушаю его дыхание из комнаты и смотрю в темное окно. В голове крутится одна и та же картинка: Степан протягивает Мише динозавра. Молча, не отводя взгляда.

Я прокручиваю это снова и снова и каждый раз спотыкаюсь об одно и то же: почему больнее всего именно от этого? Не от его слов «наше сотрудничество закончено». Не от того, как он смотрел на документ в Мишиных руках. А от того, как он спокойно отдал игрушку.

Я закрываю лицо руками и сижу так несколько минут.

Потом ложусь на диван, накрываюсь пледом и закрываю глаза. В комнате тихо, только Шурик изредка шуршит в клетке.

Сейчас надо бы просто отключиться. Но в голове снова его лицо, его голос и зеленый динозавр на краю стола.

А завтра мне все равно придется решать, что делать дальше.