Глава 16 · Надежда

Утро начинается с пустой клетки на столе. Я сажусь на кровати и несколько секунд смотрю в стену, пока не вспоминаю: Шурика дома нет.

Голова тяжелая, во рту сухо, внутри неприятно ноет. Вчера, когда Миша сказал «наверное, в офисе остался», я не поверила. Перерыла всю квартиру, заглянула под шкаф, за диван, даже в стиральную машину — вдруг? Шурика нет. Значит, он действительно там, у Степана.

Я уже представляю, как изменилось его лицо, когда он увидел Шурика, конечно же, в самый неподходящий момент в самом неподходящем месте. Я невольно зажмуриваюсь.

А вдруг он вчера вообще не приезжал в офис? Или приезжал, но Шурика не заметил? Тогда у меня есть шанс найти хомяка первой и сделать вид, что ничего не произошло. Да! Надо срочно ехать в офис Степана.

— Миша, сынок, просыпайся! — кричу сыну и бегу готовить завтрак.

— Мам, мы за Шуриком поедем? — Миша появляется в дверях сонный, взлохмаченный, динозавр под мышкой. — Он там, наверное, уже начальником стал.

— Надеюсь, что нет, — говорю я, размешивая кашу.

Пока Миша завтракает, я собираю документы и дважды проверяю папку, хотя прекрасно помню: все на месте. В голове вспыхивает доверенность Корсакова — он ждет ее сегодня, я должна подготовить текст, вставить в пакет, сделать так, чтобы Степан подписал не глядя. Выкидываю мысль, но она возвращается, и дыхание сбивается.

— А если Шурик всю ночь грыз документы? — Миша смотрит серьезно, пока я застегиваю ему рубашку.

Замираю. Вариант звучит слишком правдоподобно.

— Будем надеяться, он выбрал не самые важные.

— Он умный, — уверенно заявляет Миша. — Он найдет самые важные.

— Вот именно это меня и беспокоит.

Выходим, ловим такси. По дороге я смотрю в окно, почти не слушая Мишины рассуждения о хомячьей карьере. Внутри тревожно, но не только из-за хомяка.

Я почти не спала. Даже хуже, чем после того вечера с фотографией Алисы. В голове все время крутились одни и те же куски: Степан в моей кухне, его поднятая рука, резкий шаг назад, потом Корсаков с его спокойным «доверенность должна быть внутри». А теперь еще Шурик, который остался в офисе именно в тот день, когда Степан не появился после всего, что между нами почти случилось.

Хомяк как будто специально решил стать связующим звеном между моим чувством вины, чужой сделкой и мужчиной, от которого мне срочно надо держаться подальше. Прекрасно. Просто семейная сага в миниатюре, с рыжим диверсантом в главной роли.

В офис мы приезжаем чуть раньше девяти.

Приемная выглядит как всегда: Марина за стойкой, графин с водой, ровные папки, утренний деловой шум. Но сегодня в этом порядке есть что-то слишком натянутое. Марина поднимает голову сразу, и по ее лицу я понимаю: нас ждали.

— Доброе утро.

— Доброе.

Она переводит взгляд на дверь кабинета, и я понимаю: он там. И что-то не так.

— Степан Евгеньевич ждет вас, — говорит она тихо. Слишком тихо.

Я хмурюсь. Ждет? Обычно он не ждет. Обычно он в кабинете, я захожу, мы работаем. А сейчас — «ждет». И голос у Марины осторожный.

— Вы проходите к Степану Евгеньевичу, а Миша пока со мной посидит, — говорит она.

Внутри неприятно екает.

— Марина, а хомяка не находили? Миша уверен, что Шурик вчера остался здесь — спрашиваю я.

— Он тоже в кабинете. Проходите.

И тут все встает на свои места. Значит, Шурика нашли. И, судя по лицу Марины, ночевка хомяка в кабинете генерального директора прошла не в формате «все нормально». Что ж, придется снова выслушать речь о моей безответственности.

Я ставлю клетку и поворачиваюсь к Мише.

— Посиди здесь, хорошо?

— А Шурик? — он смотрит на меня.

— Я сейчас поговорю с дядей Степой и вынесу Шурика.

— А дядя Степа подружился с Шуриком?

— Конечно, подружился. Посиди с Мариной. Я быстро.

В кабинете пахнет кофе и бумагой. На столе лежат документы по сделке и стеклянная ваза с Шуриком внутри. Хомяк сидит спокойно, умывается. Единственный, у кого никаких проблем и переживаний.

Я перевожу взгляд на Степана.

Он стоит у окна. Свет падает сбоку, подчеркивая жесткую линию скул и тени под глазами. Он почти не спал. Я замечаю это сразу и тут же злюсь на себя за то, что замечаю.

— Доброе утро, — говорю я.

— Сядьте.

— Я постою.

Он поворачивается ко мне полностью. Так медленно, будто дает мне время понять, что сейчас будет сложный разговор.

— Сядьте, Надежда.

Голос не грубый, но в нем нет и намека на выбор. Я опускаюсь в кресло, кладу папку на колени и заставляю пальцы не сжиматься в замок. Он не садится. Несколько секунд просто смотрит на меня, и с каждой секундой мне все сильнее кажется, что этот разговор не о Шурике и не о сделке.

— Шурика я заберу, — говорю, чтобы нарушить тишину. — Спасибо, что…

— Это потом, — перебивает он. — Сейчас речь о другом.

Внутри все стынет.

— О чем?

Он не отвечает сразу. Смотрит, и я чувствую, как под этим взглядом становится трудно дышать. Грудь сдавливает, ладони холодеют.

— Алиса Кравцова, — произносит он.

Я моргаю.

— Что Алиса?

— Расскажите мне о вашей подруге. О матери Миши.

Я сжимаю пальцы на коленях. Ногти впиваются в ткань брюк.

— Что вы хотите знать?

— Все.

— Я не понимаю…

— Кто отец ребенка?

Воздух в кабинете становится плотным, как перед грозой. Я чувствую, как сердце начинает биться чаще, но я стараюсь держать лицо.

— Я не знаю. Она никому не говорила.

Степан чуть наклоняет голову.

— Совсем никому?

— Никому. — Мой голос звучит ровнее, чем я чувствую. — Я спрашивала несколько раз. Она уходила от ответа. Говорила, что это неважно, что она справится сама. Я думала, может быть, тот человек был не свободен. Или она не хотела с ним связываться. Я не знаю.

Степан сжимает челюсть. Желваки ходят ходуном.

— Вы были близкими подругами.

— Да.

— Настолько близкими, что после ее смерти растите ее сына.

— Да.

— И она ни разу не сказала?

Внутри поднимается горячая, спасительная злость, потому что страх уже начал подползать слишком близко.

— Вы сейчас в чем меня обвиняете?

— Пока ни в чем.

— Плохо получается.

Он не моргает. Смотрит с холодной, пугающей прямотой, от которой хочется отвести глаза. Но я не отвожу.

— Когда родился Миша?

— Вы действительно собираетесь устраивать мне допрос?

— Дата рождения.

— Вы знаете, что это звучит отвратительно?

— Дата, Соболева.

Я встаю. Кресло скрипит, откатывается назад.

— Шестого мая. Ему шесть. Весной будет семь.

Слова повисают в воздухе. Я вижу, как что-то меняется в его лице. Но это не эмоция, скорее расчет. Быстрый, беспощадный, в который вдруг попадаю и я, и Миша, и Алиса, и все эти годы.

— В документах отец тоже не указан?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Алиса не указала.

— Но отчество у ребенка есть?

— Иванович. По отцу Алисы.

Степан делает шаг ко мне. Один, короткий шаг, но мне кажется, что между нами больше не осталось расстояния. Я чувствую опасность, которая пробирается под кожу и заставляет внутренности сжиматься.

— Вы понимаете, что говорите о человеке, который умер? — мой голос дрожит, я с трудом держу его ровным.

— Я говорю о ребенке, отец которого не указан в документах.

— А я говорю о своей подруге, которая не обязана была перед вами отчитываться!

— Как раз передо мной, возможно, она была обязана отчитаться.

Он почти рычит. В этом «возможно» столько стали, что у меня перехватывает дыхание.

Я замираю. Сердце делает резкий, болезненный скачок.

— Что это значит?

Он молчит. И в этом молчании вдруг складывается все: его лицо у фотографии Алисы, вопрос о фамилии, ночной уход, отсутствие утром, Шурик в вазе, этот разговор, его холодная злость, от которой в кабинете становится тесно.

Я не хочу понимать. Но страшная догадка уже проросла в голове.

— Ее родители — официальные опекуны. Почему Миша живет с вами?

Холод разливается по животу, поднимается к груди.

— Они пожилые и не были готовы. Сказали, что я могу жить с ним, а они будут иногда брать Мишу на выходные. Документы на них, деньги на ребенка они получают. Но Миша со мной. Так договорились.

Я не знаю, зачем объясняю все это. Но в груди уже что-то оборвалось.

— Зачем вы устроили этот допрос?

— Затем, что ситуация меняется.

Степан медленно выпрямляется, поправляет манжету. Жест спокойный, почти расслабленный, но я вижу, как напряжены его плечи.

— Я навел справки. Алиса была беременна после нашего расставания. Родила сына и назвала Михаилом.

Я перестаю дышать.

— Сроки сходятся. И Миша очень похож на меня.

Он замолкает. И в этой паузе я слышу только стук собственного сердца.

— Вы хотите сказать… — голос срывается на шепот.

— Миша может быть моим сыном.

Слова падают в тишину, тяжелые, как камни. Я смотрю на него, на его лицо, на руки, сцепленные в замок. Пальцы у него белые от напряжения.

— Что? — выдыхаю.

— Вы слышали.

— Не может быть…

— Может. И мне нужен тест ДНК.

Я резко встаю. Кресло с грохотом откатывается, ударяется о стену.

— Вы не можете…

— Могу. Если он мой сын, я имею право знать.

— О каком праве вы говорите⁈ — голос срывается, я не могу его сдержать. Горло сдавливает, слезы подступают к глазам, но я не даю им волю. — Вы не были рядом! Вам не нужны были ни Миша, ни Алиса! Вы вообще…

— Я не знал, — перебивает он жестко. — Потому что Алиса не сказала. А вы молчали шесть лет.

— Я не знала! — кричу я. — Я не знала, что вы ее бывший! Я не знала, что вы тот самый подлец, бросивший мою подругу с ребенком!

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Под его взглядом я чувствую себя маленькой, ничтожной, загнанной в угол.

— Теперь знаете, — говорит он тихо.

— Это ничего не меняет.

— Меняет. Я имею право на тест.

Мы стоим друг напротив друга. Между нами стол, документы, ваза с хомяком, который, кажется, единственный в этой комнате сохраняет спокойствие. Мои руки дрожат, пальцы ледяные. В груди пустота, в голове шум.

— Я не позволю, — говорю я.

— Я не спрашиваю вашего позволения.

— Вы не имеете права.

— Имею. Больше, чем вы.

— Я его мать.

Он делает шаг ко мне. Не угрожает, но сокращает дистанцию.

— Нет. Вы не его мать. По документам вы ему никто, Соболева. И если Миша мой сын, я не оставлю его в этой схеме.

— В какой схеме?

— В той, где одни получают права, другие — деньги, третьи — обязанности, а ребенок живет так, как всем удобно.

Я не сразу понимаю, что перестала дышать. Просто стою и смотрю на него, а пальцы почему-то не слушаются. Папка выскальзывает из рук и падает на пол.

— Что? — шепчу я. — Вы хотите отнять у меня ребенка?

Голос ломается. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, но боль не пробивается сквозь панику.

Степан не отвечает.

За дверью раздается Мишин голос:

— Мам?