Глава 19 · Надежда

Я приезжаю в офис в режиме «работать и не думать». Это не план, конечно, самообман с папкой документов под мышкой. Но другого у меня нет. Если я начну думать о клинике, ДНК, Людмиле Сергеевне и ее ласковом «вы будете навещать Мишу», меня просто разнесет изнутри. Поэтому сегодня я юрист. Не испуганная женщина, не почти-мать без документов, не человек, которому через несколько дней, возможно, придется пересобирать всю жизнь. Юрист. С папкой, ручкой и клеткой с хомяком.

Миша бодро идет рядом, динозавр под мышкой. Шурик в клетке шуршит так деловито, будто тоже прибыл на совещание.

Марина встречает нас привычным «доброе утро», и мне почти удается выдохнуть, но в этот момент дверь кабинета открывается, и выходит Степан.

Спокойный, собранный, в джинсах и свитере. Я моргаю. Впервые вижу его не в деловом костюме, и это сбивает с толку сильнее, чем если бы он начал кричать. Он кивает Мише, потом смотрит на меня. Ровным взглядом, без давления, но я чувствую, как под этим взглядом напрягаются плечи.

— Доброе утро, — говорит он.

— Доброе, — отвечаю осторожно. Внутри все замирает в ожидании: сейчас начнется про сделки, про «нужно обсудить порядок», про новый регламент. Я уже чувствую, как тяжелеет голова.

Но Степан вдруг говорит совсем другое:

— Раз уж сделка переносится, а основной пакет почти готов, мы можем позволить себе паузу.

— Какую еще паузу? — не понимаю я.

— Выходной.

Я смотрю на него, пытаясь уловить подвох. Наверное, моргаю слишком выразительно, потому что он добавляет все тем же сухим тоном:

— У ребенка должен быть нормальный день. Время есть, погода хорошая, незачем ему сидеть в душном офисе. Есть возражения?

Я открываю рот, и не сразу нахожу слова. Потому что возражений много: у меня работа, у него сделка, у нас неопределенность, Корсаков, ДНК, Воронцовы, доверенность. И еще потому, что он сказал про Мишу так, будто действительно подумал именно о нем, а не о результате анализа или юридическом статусе.

— Но у меня работа, — говорю я наконец.

— Сегодня нет.

Голос спокойный, без нажима. И от этого становится сложнее. Если бы давил, я бы сопротивлялась. А он просто оставляет мне выбор. Стоит с таким видом, будто не сомневается: я выберу правильно не для него, а для Миши.

Миша, терпеливо слушавший взрослых, поднимает голову.

— А куда отдыхать?

Степан переводит взгляд на него.

— В парк аттракционов.

Миша замирает. Потом медленно поворачивается ко мне, и я сразу понимаю: все, переговорная позиция потеряна. Против таких глаз бессильны даже лучшие юристы.

— Настоящий парк? — спрашивает он. — С каруселями?

— С самыми лучшими каруселями, — уточняет Степан.

Миша мгновенно вспыхивает, а у меня внутри что-то екает.

— А сладкая вата будет?

— После нормальной еды, — автоматически говорю я.

Степан смотрит на меня так, будто это уже согласие. Чуть приподнимает бровь, и по спине пробегает холодок.

— Я еще не сказала «да».

— Но уже начали выдвигать условия.

К сожалению, он прав. Ненавижу, когда он прав. Особенно таким спокойным голосом.

— Условия будут серьезные, — предупреждаю я, и пальцы сами собой сжимают край папки.

— Слушаю.

— Без экстремальных аттракционов. Сладкая вата только после обеда. Если Миша устал — сразу домой. Шурик остается здесь и в парк не едет.

— Почему? — возмущается Миша. — Он тоже хочет выходной.

Степан смотрит на клетку, потом на Мишу.

— Марина за ним присмотрит, ему не будет скучно.

Марина за стойкой подозрительно внимательно изучает монитор.

Миша задумывается, потом кивает:

— Ну хорошо. Только пусть не забудет его покормить.

Я смотрю на Степана, на Мишу, на клетку с Шуриком, на папку с документами в руках, которые сегодня, видимо, временно проиграли каруселям. И вдруг понимаю: если сейчас скажу «нет», то сделаю это не из-за работы, а от страха.

— Ладно, — выдыхаю я. — Едем.

Степан кивает, а Миша уже подпрыгивает на месте так, будто выходной официально вступил в силу.

Парк оказывается слишком ярким для моего внутреннего состояния. Музыка, шарики, дети, карусели, попкорн, сахарная вата, какие-то плюшевые звери на каждом шагу. Все двигается, звенит, смеется, пахнет праздником и совершенно не знает, что где-то в моей сумке лежат документы, в клинике ждут результаты ДНК, а Воронцовы уже мысленно переставляют меня из категории «мама» в категорию «навещать».

Миша замирает у входа всего на секунду. Потом его лицо светлеет так резко, будто кто-то включил внутри лампочку.

— Мам, смотри! Там машинки! А там карусель! А там ракеты! А там…

— Дыши, — советует Степан. — Желательно между словами.

Я не выдерживаю и смеюсь. Легко, по-настоящему, почти испуганно от того, что вообще могу так смеяться после всего, что происходит. Степан смотрит на меня, и на секунду в его лице пропадает эта вечная жесткая собранность. Взгляд становится другим. Живым. Теплым.

Смех обрывается у меня в горле. Я быстро отворачиваюсь к Мише, чувствуя, как щеки наливаются теплом.

— Нам нужна карта, — говорит Степан.

— Нам нужна карусель! — сообщает Миша.

— Сначала карта.

— Сначала карусель.

— Сначала стратегия.

Я забираю у подошедшего промоутера бумажную карту. Степан тут же наклоняется ко мне, и его плечо почти касается моего. Я замечаю это и отодвигаюсь на полшага. Сердце. Кажется, стучит по всему телу.

Степан изучает карту так, будто оценивает не детскую зону, а схему слияния двух промышленных холдингов.

— Начнем отсюда, — говорит он, водя пальцем. — Потом перейдем сюда. Здесь, судя по схеме, зона питания. Сладкую вату можно перенести после обеда.

— Сладкую вату нельзя переносить, — возмущается Миша. — Она же очень вкусная.

Я фыркаю. Степан медленно переводит на него взгляд.

— Это очень веский аргумент. Но мы обещали маме.

Миша замирает, а я чувствую, как внутри все сжимается. «Мы» — это слово, сказанное так естественно, будто мы и правда команда.

В итоге, Миша выбирает автодром. Конечно. Не спокойную карусель с лошадками, не паровозик, а маленькие машинки, которые ездят по кругу и врезаются друг в друга.

— Может, начнем с чего-нибудь менее… контактного? — осторожно предлагаю я, чувствуя, как напрягается спина.

Степан смотрит на площадку.

— Скорость здесь ниже, чем у моего внутреннего юридического отдела при подготовке сделки. Думаю, безопасно.

— Ладно, — сдаюсь я. — Но недолго.

Миша выбирает красную машинку. Степан садится рядом, длинные ноги еле умещаются, он поджимает колени, и это выглядит так нелепо, что я еле сдерживаю улыбку. Машинка трогается и Миша хватается за руль.

— Я рулю!

— Я понял. Но смотри вперед.

— Я смотрю!

— Тогда почему мы едем в ограждение?

— Оно само близко!

Машинка мягко врезается в бортик. Миша заливается смехом.

— Я как взрослые в пробке!

Степан застывает на секунду. Потом вдруг коротко и глухо смеется. По-настоящему. Я вижу это, вижу, как меняется его лицо, как уходят жесткие линии, как он запрокидывает голову. И в груди у меня что-то обрывается. Потому что в этот момент он не босс, не потенциальный отец, не человек, который может отнять у меня сына. А просто мужчина, который смеется вместе с моим ребенком в дурацкой машинке.

Миша смеется с ним. И это выглядит… правильно. Слишком правильно для того, что у нас вообще не должно было быть.

Я сжимаю пальцы на ремешке сумки, чтобы унять дрожь.

После автодрома Миша прыгает вокруг нас, рассказывая, как он «почти идеально водил». Степан сухо замечает, что «почти» в его исполнении — это очень щедрое слово. Я снова улыбаюсь. И тут же ловлю себя на том, что смотрю на Степана дольше, чем надо.

У тира мы останавливаемся случайно. Миша видит ружья и замирает. Степан молча берет билеты, протягивает мне один, себе второй, Мише третий. Я хочу сказать, что это лишнее, что я не умею, что Миша все равно промажет, но Степан уже передергивает затвор, прицеливается и сбивает три мишени тремя выстрелами.

Миша ахает.

— Как ты так?

— Опыт, — сухо отвечает Степан.

Я стреляю тоже. Попадаю в одну, с трудом. Миша мажет все пять выстрелов, но не расстраивается, потому что Степан уже набрал максимум.

— Выбирай приз, — говорит он, кивая на стойку с мягкими игрушками.

Миша подходит, встает на цыпочки, рассматривает котов, зайцев, собак с длинными ушами и вдруг замирает. На верхней стойке, среди нарядных, ярких, идеальных игрушек, сидит маленький плюшевый воробей. Не самый красивый приз. Круглый, сероватый, с крыльями вразнобой и которые смотрят куда-то в сторону, будто он сам не понял, как сюда попал.

— Этого, — говорит Миша.

— Воробья? — переспрашивает Степан.

— Он грустный, — сообщает сын.

— Он просто высоко сидит.

— Вот поэтому и грустный.

Миша тянется, не достает. Я открываю рот, чтобы позвать сотрудника, но Степан делает шаг вперед, протягивает руку и снимает воробья с верхней стойки. Просто. Без усилия, как человек, который только что закрыл мелкий, но важный вопрос.

Миша замирает. Потом вдруг звонко, счастливо смеется во весь голос.

— Ты как дядя Степа!

Степан смотрит на него.

— Как кто?

— Ну из книжки! — Миша почти подпрыгивает. — Дядя Степа, достань воробушка!

Я не могу не улыбнуться.

— Это его любимая книжка, — говорю я. — Там дядя Степа высокий и всем помогает.

— Да! — подтверждает Миша. — Почти как ты. Только ты начальник.

— Существенное отличие, — говорит Степан, и я слышу в его голосе что-то новое. Не насмешку. Что-то почти нежное.

— Но воробушка достал, — не сдается Миша.

— Факт.

Миша гладит плюшевого воробья, потом вдруг протягивает его Степану.

— Тогда пусть он будет твой.

— Почему мой?

— Чтобы ты тренировался быть дядей Степой.

Степан молчит. Осторожно, почти неловко берет игрушку, словно Миша отдал ему не смешного плюшевого воробья, а право на что-то большее. На маленький кусочек своего доверия.

У меня перехватывает дыхание.

Позже Миша получает мороженое и садится на спокойную карусель, настолько спокойную, что Степан официально признает ее «приемлемой для эксплуатации». Мы остаемся рядом, чуть в стороне от шума.

Он все еще держит воробья. Серьезный мужчина в дорогом свитере, с плюшевой птицей в руке. Это выглядит настолько нелепо, что я не выдерживаю:

— Зачем вы это сделали?

— Купил мороженое?

— Парк. Воробушек. Этот день.

Он смотрит на Мишу, который машет нам с карусели.

— Потому что он очень хотел.

— Вы не похожи на человека, который делает что-то просто потому, что кто-то хочет.

— Возможно, мне стоит пересмотреть принципы.

Фраза выходит сухой, но за ней есть что-то еще. Не извинение, не обещание. Попытка. Я долго молчу, чувствуя, как ветер трогает волосы, как солнце греет плечи. Потом спрашиваю:

— А если тест не подтвердится?

Степан не сразу отвечает. Его взгляд остается на Мише.

— Тогда у него все равно будет нормальный день.

У меня внутри что-то сдвигается. На один опасный сантиметр.

К вечеру Миша устал так, что даже не спорит, когда мы идем к машине. Держит меня за руку, машет рукой каруселям и сонно сообщает:

— Это был хороший выходной. Мы гуляли всей семьей.

Я спотыкаюсь на ровном месте.

Степан успевает придержать меня за локоть. Теплые, уверенные пальцы касаются ткани моего пиджака. Но я чувствую это кожей, пульс зашкаливает.

— Осторожно, — говорит он тихо.

Я киваю и быстро убираю руку, потому что именно этого я и боюсь. Осторожно уже не получается.

Я боялась, что Степан войдет в нашу жизнь как человек с правами, документами и угрозами. А сегодня он вошел туда как человек, который достал Мише воробушка. И почему-то от этого стало не легче.

Стало страшнее.