Глава 18 · Надежда

Я успеваю дойти до дома, разобрать сумку, поставить клетку с Шуриком на место и даже выдохнуть. Миша уже в своей комнате, возится с динозавром, что-то напевает. Я сажусь за стол, смотрю в окно.

Вибрирует телефон. На экране Степан Макаров. Я беру трубку не сразу. Смотрю на имя несколько секунд, пока внутри все не успокаивается.

— Да.

— Надежда, — голос у него спокойный, деловой, без напора, но я чувствую, что он звонит не для того, чтобы спросить, как мы добрались. — Завтра утром в девять тридцать едем в клинику. Я за вами заеду.

Я не понимаю.

— Что завтра утром?

— Материал для анализа. Чем быстрее сдадим, тем быстрее получим результат.

Внутри все обрывается. Я думала, у меня будет время. Неделя. Две. Возможность подготовиться, привыкнуть к этой мысли, найти способ сказать Мише — или не говорить. А он просто берет и отрезает «завтра утром».

— Так нельзя, — выдыхаю я. — Миша не понимает, что происходит. Это нельзя так резко…

— Тем лучше, — перебивает он. — Он и не должен понимать.

Я сжимаю телефон. Пальцы холодеют.

— Мы не можем просто прийти в клинику и сказать: «Давайте проверим, ваш ли он сын».

— Поэтому мы ничего такого не скажем. Без слов «отец», «сын», «права». Просто анализ. При вас. В нормальной клинике. Для Миши это будет обычный медицинский тест — мазок, не больно, быстро.

Он думает о Мише. Не о документах, не о юридической чистоте, а о том, чтобы мальчик не испугался. Я не ожидала этого. И это сбивает с толку сильнее, чем если бы он просто давил.

— А если я откажусь? — спрашиваю тихо. Сама не знаю, зачем.

Степан молчит секунду.

— Тогда мне придется идти другим путем. Но я не хочу этого. Поэтому завтра мы едем все вместе.

Я замираю.

— Кто «все»?

— Для анализа нужно согласие родителя или законного представителя. Вы не являетесь ни тем и ни другим.

Я знаю, но слышать это от него все равно что получить удар под дых.

— Я уже связался с Людмилой Сергеевной, — продолжает он. — Она и Николай Петрович приедут в клинику завтра к девяти тридцати. Вопрос с согласием решен.

Холод разливается по животу, поднимается к груди.

— Вы обещали… — мой голос срывается.

— Я обещал «пока». Обстоятельства изменились.

— Вы не имели права!

— Имел. Если мы хотим получить официальный результат, который можно будет использовать, согласие опекунов необходимо. Вы это знаете не хуже меня.

— Вы не могли предупредить меня раньше?

— Я предупреждаю сейчас. Завтра в девять тридцать я за вами заеду. Воронцовы подъедут сами.

Я молчу. В голове шум, пальцы дрожат.

— Надежда, — голос Степана становится чуть тише, — это нужно сделать. Завтра. Я должен знать правду.

Я сжимаю кулак. Ногти впиваются в ладонь.

— Хорошо, — говорю я.

— Завтра в девять тридцать. Я заеду.

— Мы сами доберемся.

— Как хотите.

Степан обрывает звонок. Я смотрю на темный экран и чувствую, как руки начинают дрожать. Людмила Сергеевна. Николай Петрович. Они будут там. Они уже знают. И они наверняка уже строят планы.

В комнате Миша напевает что-то про динозавра. Я не готова. Но у меня нет выбора.

Клиника оказывается в десяти минутах от офиса. Степан встречает нас у подъезда в светлом костюме, собранный, спокойный. Миша радуется ему, как старому знакомому. Я не радуюсь. Я боюсь.

В холле нас уже ждут. Людмила Сергеевна и Николай Петрович.

Они стоят у стойки регистрации и о чем-то оживленно разговаривают. Людмила Сергеевна первая замечает нас. Ее взгляд скользит по мне, потом по Степану. На секунду задерживается на нем дольше, чем нужно.

Миша видит Воронцовых и сразу светлеет.

— Дедушка! — он отпускает мою руку и подбегает к Николаю Петровичу.

Тот улыбается, приседает, обнимает внука. Людмила Сергеевна гладит Мишу по голове, поправляет ему воротник — машинально, по-бабушкиному.

— Здравствуй, внучек, — говорит она. — Как ты?

— Хорошо, — Миша сияет. — А мы Шурика нашли! Он у дяди Степы работал.

Николай Петрович поднимает глаза на Степана. Кивает. Степан отвечает тем же.

— Наденька, — голос у Людмилы Сергеевны приветливый, даже ласковый, — мы так рады, что вы решили этот вопрос цивилизованно.

Она подходит ко мне, легко касается моего локтя, будто мы близкие подруги. Это прикосновение обжигает. Потому что я знаю: за ним ничего нет.

— Здравствуйте, Степан Евгеньевич, — она поворачивается к нему, и в ее голосе появляется совершенно другое — уважение, почти подобострастие. — Мы так признательны, что вы занялись этой ситуацией. Вы уж простите нас, старых, мы не сразу сориентировались.

Степан кивает сухо.

— Спасибо, что приехали.

— Конечно, конечно. — Николай Петрович, до этого молчавший, делает шаг вперед, протягивает руку. Степан пожимает ее коротко, без лишнего энтузиазма. — Для нас главное — чтобы ребенок не пострадал. А все остальное делайте, как считаете нужным.

В кабинете молодая женщина-врач в белом халате объясняет процедуру. Миша слушает серьезно. Когда доходит до процедуры, он смотрит на меня.

— Мам, это больно?

— Нет, — говорю я. — Просто возьмут немножко клеточек из щечки.

— А зачем?

— Для проверки, — отвечает Степан спокойно. — Обычная медицинская процедура.

Миша переводит взгляд с него на меня.

— Хорошо. — Миша кивает

Врач улыбается и начинает процедуру.

Мазок берут быстро. Миша морщится, но терпит.

— Готово, — говорит врач. — Результат через два дня.

Миша получает леденец и тянет меня к выходу. Воронцовы задерживаются в кабинете, подписывают какие-то бумаги. Степан остается для своей процедуры — сидит в кресле, запрокинув голову, и я на секунду вижу, как напряжены его плечи, но тут же отвожу взгляд.

В коридоре Людмила Сергеевна догоняет нас. Я чувствую ее приближение по резкому запаху тяжелых, дорогих духов, слишком навязчивых для больничного коридора.

— Наденька, — голос тихий, но в нем уже не ласка, а деловая собранность. Она берет меня под локоть, пальцы холодные, цепкие. — Мы, конечно, очень вам благодарны за все, что вы сделали для Миши. Но теперь ситуация меняется. Надо будет пересмотреть наши договоренности.

Я сжимаю сумочку. Кожаный ремень скрипит под пальцами.

— В каком смысле?

— В прямом, — она говорит это спокойно, будто объясняет ребенку прописные истины. — Если тест подтвердится, у Миши появится отец. Не просто отец, а Степан Макаров. Человек с возможностями, связями, ресурсами. Вы же понимаете, что для мальчика это совсем другой уровень жизни. И я, как официальный опекун и родная бабушка, должна буду пересмотреть, где ему лучше расти.

— Он растет у меня, — говорю я. Чувствую, как горло сдавливает. — Три года.

— Мы помним. И мы вам очень благодарны. Но вы сами понимаете, Наденька, юридически вы ему никто. А отец — это отец. Даже если он появился только сейчас. — Она делает паузу, смотрит на меня с легкой, почти жалостливой улыбкой. — И потом, вы честно ответьте себе: что вы можете ему дать? Свою маленькую квартиру? Свою зарплату? А у него теперь может быть все. И мы не имеем права лишать его этого будущего.

Я молчу. Внутри все холодеет. Пальцы, сжимающие сумку, немеют.

— Мы не хотим забирать Мишу силой, — продолжает она. — Но мы хотим, чтобы все было правильно. По справедливости. И, конечно, мы будем участвовать в его жизни. Я ему родная бабушка. А вы, Наденька… вы останетесь другом семьи, и будете навещать Мишу, если его отец позволит.

Это «навещать» бьют больнее, чем если бы она сказала «уходи».

Она механически, почти не глядя, похлопывает меня по плечу и отходит к Николаю Петровичу, который уже ждет ее у выхода. Я остаюсь стоять в коридоре. Ноги будто приросли к полу. В груди пустота и тупая, тянущая боль.

Миша рядом. Он грызет леденец и смотрит то на меня, то на уходящих Воронцовых.

— Мам, а бабушка чего хотела?

— Ничего, — говорю я. Голос звучит ровно, но губы дрожат. — Пойдем.

Выходим на улицу. Солнце бьет в глаза, и я щурюсь, поднимая руку, чтобы прикрыться. Следом выходит Степан и идет к машине. Увидев нас, он останавливается.

— Почему не дождались меня? — спрашивает он. — Я отвезу вас,

Я сажусь на заднее сиденье рядом с Мишей. Пристегиваю его, потом себя. Смотрю в окно. За стеклом проплывают деревья, дома, чужие люди.

Сегодня я узнала, что Воронцовы не просто пассивные наблюдатели. У них есть план. И в этом плане я не главное действующее лицо. Я временный персонал, который можно заменить, когда появится лучший вариант.

Закрываю глаза. Ладони все еще холодные, пальцы не слушаются. Миша рядом возится с леденцом, и я держу его за руку, чтобы чувствовать, что он здесь. Что пока он со мной.

Мы едем молча, именно поэтому я вздрагиваю, когда мой теелфон оживает. Корсаков.

— Да, Алексей Валерьевич.

— Соболева, подписание переносится.

Я замираю.

— Почему? На сколько?

— На три-четыре дня. Вскрылся еще один момент, нужно перепроверить. Пока не разберемся, не можем фиксировать условия.

Внутри разливается странное облегчение. Время. У меня есть время.

— Для нас это даже удобно, — продолжает Корсаков. — Вы спокойно подготовите доверенность. Без суеты, без ошибок.

Облегчение сменяется тяжестью.

— Да, — говорю я.

— Макаров сегодня был в офисе?

— Да.

— Нервничает?

Я смотрю на Степана в зеркало заднего вида. Он ведет машину, смотрит на дорогу. Лицо спокойное, только линия челюсти становится жестче…

— Немного, но не без причины, — отвечаю.

— У всех есть причины, Надежда. Важно, кто ими умеет пользоваться.

Он отключается. Я кладу телефон в сумку и снова смотрю в окно.

— Это был Корсаков? — голос Макарова возвращает меня в реальность.

— Да. Сделка переносится на три-четыре дня. Уточняют какой-то момент. Официальное уведомление, скорее всего уже у вас на почте.

— Ясно. — безэмоционально отвечает Степан, но чуть дольше задерживает на мне внимательный взгляд. — Результаты теста придут мне на почту. Я дам вам знать. А завтра жду вас в девять утра, как обычно.

— Хорошо.

Он высаживает нас у подъезда, заглушив двигатель, и на секунду в салоне становится очень тихо. Миша уже возится с ремнем, пытается расстегнуться сам, и я помогаю ему, не глядя на Степана. Но чувствую его взгляд на себе, на Мише, на своих руках, которые чуть дрожат.

— Спасибо, — говорю я, открывая дверь.

— Не за что.

Миша вылезает первым, тянет меня за руку. Я уже почти выхожу, когда Степан тихо, почти не разжимая губ, произносит:

— Надежда.

Я замираю. Оборачиваюсь.

— Завтра не опаздывайте.

— Будем вовремя, — отвечаю я.

Выхожу, закрываю дверь. Машина не трогается с места, пока мы не заходим в подъезд. Я чувствую это спиной, затылком, каждой клеткой. Он не уезжает. Я не оборачиваюсь.

Дома Миша сразу уходит в свою комнату, я слышу, как он возится с игрушками, напевает что-то под нос. Шурик в клетке деловито перебирает свои запасы.

Я прохожу на кухню и сажусь за стол.

На кухне тихо. Слишком тихо после клиники, чужих голосов, запаха антисептика и Воронцовского мягкого, почти ласкового «вы останетесь другом семьи». Я сижу за столом, не снимая пиджак, и смотрю на телефон, лежащий передо мной экраном вверх.

На нем все сегодняшнее.

Сообщение от клиники с номером заявки.

Пропущенный звонок от Людмилы Сергеевны, хотя мы расстались меньше часа назад.

Уведомление от Корсакова: «Жду черновик доверенности завтра до обеда».

И короткое сухое сообщение от Марины: «Степан Евгеньевич подтвердил встречу завтра в 9:00».

Четыре строки. Четыре разных взрослых мира, которые вдруг решили, что имеют право входить в нашу с Мишей жизнь без стука.

Степан хочет правду. И, возможно, сына. Воронцовы хотят контроль и богатого зятя. И уже считают, где мне будет место, если тест подтвердится. Корсаков хочет подпись. Бумагу. Доверенность. Чтобы я подвела Степана к ловушке в тот самый момент, когда он может оказаться отцом моего ребенка.

Моего.

Я закрываю глаза. Вот это слово теперь тоже стало опасным.

Из комнаты доносится Мишин голос:

— Мам, а Шурик после работы должен отдыхать или может сразу обедать?

Я открываю глаза, и на секунду все становится простым. Обед, хомяк, мультики, которые нельзя, но очень хочется. Маленькая жизнь, которую я три года собирала по кусочкам, пока взрослые с документами вспоминали о ней только тогда, когда им было удобно.

— Может обедать, — отвечаю я. — Но без премии.

— Он не согласится!

— Пусть пишет заявление.

Миша смеется. Обычный, звонкий смех из комнаты. И от этого смеха мне почему-то хочется заплакать.

Я беру телефон, открываю сообщение Корсакова и долго смотрю на слово «доверенность». Потом открываю папку с документами. Черновик лежит сверху. Аккуратный, почти безобидный на вид. Обычная бумага. Несколько страниц текста, которые могут стоить Степану компании.

Я провожу пальцем по краю листа и отодвигаю его в сторону. Не уничтожаю, не признаюсь и не спасаюсь… Просто пока не кладу его в общий пакет.

Это жалкое решение, маленькое, временное, почти трусливое. Но сегодня я больше не могу сделать ничего.

В комнате Миша снова смеется. Шурик шуршит в клетке. Телефон молчит, но я знаю: ненадолго.

Сегодня утром я боялась, что Степан заберет у меня Мишу. К вечеру поняла: за Мишу теперь придется бороться со всеми.