Глава 23 · Степан

Она стоит в проходе с планшетом в руках, в идеально сидящем костюме, с лицом, которое я видел тысячу раз — спокойным, светским, ничего не выражающим. Но в глазах что-то мелькает, когда она смотрит на меня.

— Ты куда-то собрался? — спрашивает она. — У нас через час закрытие реестра.

— Отмени, — говорю я. — Сегодня не получится.

— Степан, это важный этап.

— Я сказал, отмени.

Она делает паузу. Опускает взгляд на мой карман — туда, где торчит воробьиная голова. Я замечаю это и не прячу игрушку. Пусть смотрит.

— У тебя в кармане плюшевая птица, — замечает она.

— У меня есть сын, — отвечаю я.

Елена моргает. Единственный раз я видел ее растерянной.

— Что?

— Результат ДНК пришел. Миша — мой сын.

Она молчит. Смотрит на меня так, будто я сказал, что закрываю компанию и ухожу в монахи. Потом лицо снова становится гладким, профессиональным.

— Поздравляю, — голос ровный, но я слышу, как она выбирает слова. — Но сейчас это не важно. Сделка…

— Сделка подождет.

— Ты не можешь все бросить из-за того, что у тебя внезапно появился ребенок.

Я смотрю на нее. На ее идеальную укладку, на дорогой жакет, на планшет, в котором сейчас наверняка открыты те самые документы, из-за которых я должен забыть обо всем остальном.

— Могу, — говорю я. — И брошу. Прямо сейчас.

Я делаю шаг к выходу, но она не отступает. Стоит на месте, чуть приподняв подбородок.

— Ты уверен, что стоит так спешить к ней? — спрашивает она тихо.

— К кому?

— К Соболевой. Твоей «надежной» Соболевой.

Внутри все холодеет. Не от страха. От предчувствия.

— Что ты хочешь сказать?

Она протягивает планшет. На экране распечатка электронного письма. Я вижу фамилию Корсакова, вижу дату, вижу тему: «Доверенность на представителя по активам». И короткий ответ Нади: «Я поняла, Алексей Валерьевич. Готовлю».

Кровь отливает от лица.

— Это подделка, — говорю я, хотя голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

— Нет, — Елена смотрит на меня с сочувствием, от которого хочется ударить. — Это переписка. Твоя Соболева готовила документ, который передает контроль над активами компании Корсакову. Она работает на него, если ты забыл.

— Ты лжешь.

— Зачем? — она пожимает плечом. — Я не враг тебе. Я просто хочу, чтобы ты знал правду, прежде чем поедешь к ней с плюшевым воробьем.

Я смотрю на экран. Перечитываю строку еще раз. «Я поняла, Алексей Валерьевич. Готовлю». Это ее почта. Ее тон. Ее манера отвечать.

— Откуда у тебя это? — спрашиваю я.

— У отца есть связи. Это неважно. Важно то, что ты сейчас едешь к женщине, которая собирается тебя подставить.

Внутри все рушится. Только что у меня был сын, была надежда, была, я почти произнес это слово, семья. А теперь передо мной экран с холодными строчками, которые превращают тепло в пепел.

— Степан, — Елена касается моего рукава. — Не нужно ехать сейчас. Дай себе время подумать.

Я молчу. Смотрю на воробья, выглядывающего из кармана. Глупая, смешная игрушка, которую Миша подарил мне, потому что я достал ее с верхней полки. Потому что он назвал меня дядей Степой. Потому что он сказал, что мы — семья.

— Я поеду, — говорю наконец.

— Но ты же видишь…

— Я поеду. Спасибо за информацию.

Я обхожу ее, выхожу в приемную, нажимаю кнопку лифта. Елена остается за спиной, не окликает, не идет следом.

В лифте я сжимаю пальцы в кулак. В голове каша: Миша, Надя, доверенность, поцелуй, Корсаков, результат ДНК, воробей в кармане. Все перемешалось, и я не знаю, чему верить.

Но я знаю одно: я должен услышать это от нее. С глазу на глаз. И только потом решать, что делать дальше.

Я вылетаю из подъезда офиса, не помня, как оказался в машине. Двигатель заводится резко, будто рвётся с цепи. Стекло тонированное, внутри темно, только свет от приборной панели падает на лицо. Кулаки сжимают руль так, что пальцы немеют.

Она предала.

Слово вгрызается в сознание, не отпускает. Она с самого начала готовилась к удару в спину. Втиралась в доверие. Спала с Корсаковым? Конечно. Смотрела в глаза, целовала, смеялась надо мной и готовила документы, которые должны были меня уничтожить. А я повёлся. Как последний идиот. Парк, воробей, Мишино «мы гуляли всей семьёй» — всё это было частью плана? Или она просто ждала подходящего момента, чтобы нанести удар?

Я давлю на газ, вжимаюсь в сиденье. Я еду слишком быстро, но не нарушаю настолько, чтобы потерять контроль. Даже сейчас какая-то часть меня считает светофоры, полосы, расстояния. И именно это злит сильнее: я всё ещё умею управлять машиной, но уже не умею управлять собой.

Сын. Мой сын. Она растила его, да, но при этом готовилась отнять у него компанию. Как совмещается? Как?

В голове кипит. Я прокручиваю наши разговоры, её взгляды, поцелуй на кухне. Фальшь? Всё фальшь? Или она действительно передумала? Но переписка, чёрным по белому. «Я поняла, Алексей Валерьевич. Готовлю.» Не оправдаться. Не отмыться.

Машина паркуется у её подъезда с визгом шин. Я выключаю двигатель и несколько секунд сижу, глядя на светящиеся окна. В груди тесно от ярости, пальцы дрожат, в висках стучит. Сейчас я зайду. Скажу ей всё, что думаю. Отберу Мишу — у меня теперь есть законное право. Она никто. По документам никто. А я отец.

Я распахиваю дверь, выхожу, хлопаю так, что машина качается. Поднимаюсь по лестнице тяжело, будто ноги налились свинцом. На площадке второго этажа останавливаюсь. Смотрю на дверь. Её дверь. Обычную, старую, с облупившейся краской. За ней — мой сын. И она.

Я делаю шаг ближе. Рука заносится над звонком и застывает.

Внутри всё клокочет. Я готов разбить эту дверь, ворваться, растоптать. Но что-то не даёт. Что-то маленькое, почти неслышное, как тот Мишин голос: «Дядя Стёпа, ты хороший». И её глаза, когда она смотрела на меня в парке. Не фальшивые. Я ведь видел. Я чувствовал.

Ярость и сомнение сталкиваются, разрывают изнутри. Я сжимаю челюсть. Ладонь всё ещё в воздухе.

За этой дверью мой сын. И женщина, которой он доверяет больше всех на свете. Если я сейчас войду с этой яростью, я ударю не только по ней.

Я давлю на звонок.