Глава 24 · Надежда

Я жду Степана и все время запрещаю себе ждать слишком сильно.

Это звучит глупо даже внутри головы, но другого способа удержаться нет. После его звонка прошел почти час, и за этот час я успела трижды переставить чашки на кухонном столе, убрать их обратно в шкаф, снова достать, нарезать сыр слишком тонкими ломтиками, потом слишком толстыми, потом решить, что вообще-то никто не едет ко мне ужинать. Человек получил результат ДНК, узнал, что у него есть сын, и мы должны поговорить о будущем ребенка, а не устраивать семейные посиделки с сыром и печеньем.

Но чайник все равно уже вскипел. Две чашки все равно ждут на столе. И тарелка с нарезанным сыром, хлебом и яблоками тоже стоит там, хотя я уже несколько раз назвала себя за это дурой.

Ну прекрасно, Надя. Драматическая встреча после теста ДНК, а у тебя сыр кубиками. Очень достойно. Почти переговорный уровень.

Миша сидит в комнате на ковре и строит гараж из конструктора. Шурик, после недолгих переговоров, временно помещен в клетку с морковкой, потому что я не готова обсуждать отцовство, опеку, доверенность и возможное будущее ребенка под аккомпанемент хомяка, который будет проверять прочность всего, что попадется на его пути.

— Мам, а дядя Степа придет? — кричит Миша из комнаты.

Я замираю возле стола с салфеткой в руках.

— Придет.

— А он воробушка принесет?

Вот только этого мне не хватало. Я поворачиваюсь к дверному проему, хотя Миша меня не видит.

— Не знаю, малыш. Воробушек же у него теперь работает.

— Он не работает, — серьезно поправляет Миша. — Он помогает ему не быть одному.

Салфетка сминается в пальцах.

— Значит, пусть помогает.

— А дядя Степа сегодня будет веселый?

Я отвечаю не сразу. По телефону Степан был… не веселый, нет. Это слово к нему вообще плохо подходит, даже после автодрома, мороженого и воробушка. Но он был другим. Тихим. Осторожным. Когда сказал, что результат подтвердился, я услышала в его голосе не победу, не злость, не желание немедленно забрать свое, а что-то глухое и большое. Будто человек стоял на краю привычной жизни и впервые видел, что дальше есть не только обрыв.

Потом он спросил, какое вино я люблю. Господи, я сказала ему про сухое красное. Как женщина, к которой мужчина едет вечером не воевать.

Смешно. Страшно. Неприлично вовремя.

— Он будет серьезный, — говорю я Мише. — У него сегодня важный день.

— Почему важный день?

Я прикрываю глаза. Дети слышат даже то, что взрослые старательно прячут между словами, паузами и закрытыми дверями.

— Потому что взрослые иногда слишком много думают, — говорю я.

Миша вздыхает, как человек, который давно разочаровался во взрослом мире.

— Надо меньше думать и больше играть.

— Отличный план. Запатентуй.

— Что?

— Ничего, строй гараж.

Он сопит и снова шуршит деталями. Я смотрю на телефон, лежащий на столе рядом с папкой. Экран темный, но я все равно вижу в нем свое отражение: бледное лицо, слишком собранные волосы, губы, которые я уже искусала с внутренней стороны.

В папке лежат документы, которые я не собираюсь отдавать Степану, но должна ему показать. Не все сразу, не с порога. Так я решила час назад, когда положила трубку и несколько минут сидела на краю стула, глядя в одну точку.

Корсаков дал мне задание, я подготовила черновик, внесла правки, а потом отказалась.

Вот так и надо сказать. Без красивых вступлений, без попытки заранее выпросить прощение. Я юрист, в конце концов. Факты, последовательность, последствия. Да, я испугалась. Да, промолчала. Да, должна была сказать раньше. Но сегодня утром я пришла к Корсакову и сказала «нет», а значит, это уже не намерение предать, а намерение выбраться из той грязи, в которую я сама позволила себя втянуть.

Осталось только объяснить это Степану.

Сказать «нет» Корсакову оказалось проще, чем сказать правду человеку, который вчера целовал меня на моей кухне.

Я провожу ладонью по столешнице, стираю невидимую крошку, потом все-таки ставлю на стол третью чашку. Потому что если я сейчас продолжу ходить по кухне с видом человека, который ждет приговора, Миша придет проверять, что случилось, и тогда весь мой героический план развалится еще до звонка в дверь.

Звонок раздается через пять минут. Обычный звонок, не резкий, но я вздрагиваю так, что ложечка в чашке коротко звякает о фарфор.

— Это он? — Миша вскакивает в комнате.

— Сиди, — говорю я слишком быстро и тут же смягчаю голос. — Я сама открою. Ты пока достраивай гараж, ладно?

— Ладно. Только скажи ему, что воробей может парковаться сверху.

— Обязательно.

Я иду в прихожую. Каждый шаг получается слишком громким. Старые половицы тихо скрипят, в коридоре пахнет детским шампунем, пылью от ковра и чаем, который я только что заварила. Обычный вечер. Обычная квартира. Обычная женщина идет открывать дверь мужчине, который час назад сказал ей, что ее мальчик теперь еще и его сын.

Я кладу руку на замок, глубоко вдыхаю и открываю.

Степан стоит на площадке. Без вина.

Эта деталь почему-то сразу бьет сильнее, чем его лицо. Может быть, потому что я успела поверить не в бутылку, не в бокалы и не в какую-то глупую романтику, а в саму попытку. Он спросил про вино, чтобы я услышала: он едет не воевать. А теперь стоит передо мной с пустыми руками, в темном пальто, с жестким лицом и глазами, в которых от того голоса по телефону не осталось почти ничего.

В кармане пальто что-то топорщится. На секунду мне кажется, что это воробей, и от этой нелепой мысли становится еще хуже.

— Вы без вина, — говорю я.

Фраза выходит сама. Глупая, бытовая, почти смешная. Если бы он улыбнулся, если бы хотя бы шумно выдохнул, я бы, наверное, смогла удержаться.

Он не улыбается.

— Планы изменились.

Ну все. Приехали.

Я отступаю, пропуская его внутрь.

— Миша в комнате.

— Хорошо.

Он входит и останавливается в прихожей, не снимая пальто. Это тоже странно. Вчера он входил неуверенно, чужим в нашей тесной квартире, но все равно живым, неловким, почти домашним. Сейчас он стоит так, словно не собирается задерживаться дольше необходимого. Как человек, который пришел не в дом, а на очную ставку.

— Степан, — тихо говорю я. — Вы сказали, что тест подтвердился. Значит, нам правда нужно решить, как говорить с Мишей.

Он смотрит на меня. Очень внимательно. Слишком внимательно.

— Решим.

— Тогда, может быть, пройдем на кухню? Я…

— Сначала доверенность.