Глава 27 · Надежда

— Алло, Карина Сергеевна? Это Надежда Соболева. Простите за поздний звонок. Мне нужна консультация по ребенку. Срочно.

На другом конце несколько секунд тихо. Я успеваю представить, как Карина Сергеевна смотрит на часы, вспоминает, кто такая Надежда Соболева, и решает, достаточно ли слово «срочно» убедительно в половине десятого вечера.

— Надя? — наконец спрашивает она. — Что-то случилось?

— Да.

Из комнаты доносится грохот. Потом Мишин голос:

— Мам, все нормально! Мы играем!

Я закрываю глаза.

— У меня хотят забрать ребенка.

— Понятно, — спокойно говорит Карина Сергеевна. — Тогда давайте сначала самое важное. Ребенок сейчас с вами?

— Да.

— Ему угрожает непосредственная опасность? Кто-то пытается его забрать прямо сейчас?

— Нет. Пока нет.

Слово «пока» неприятно цепляется за язык. В последние дни оно вообще стало слишком популярным. Все вокруг используют его так, будто заранее знают, что моя жизнь скоро закончится и начнется какая-то другая, утвержденная взрослыми людьми с документами.

Я прикрываю дверь и сажусь за стол. Передо мной остывший чай, папка с доверенностью и тарелка с яблоком, которое я нарезала Мише, но он после совещания с Шуриком решил, что яблоко может подождать до утра, а печенье нет.

— Рассказывайте с самого начала, — говорит Карина Сергеевна.

Я рассказываю. Про Алису. Про Воронцовых. Про три года, которые Миша живет со мной. Про то, что официальными опекунами числятся Людмила Сергеевна и Николай Петрович, а фактически к врачам хожу я, температуру сбиваю я, на кружки вожу тоже я. Как и варю каши, не сплю ночами, ищу потерянные варежки и выманиваю Шурика из-под дивана. Про Степана…

На его имени голос все-таки дрогнул. Совсем немного, но Карина Сергеевна слышит.

— Биологическое отцовство подтверждено официальной экспертизой?

— Да.

— Результат у него?

— Да.

— Он уже обратился в суд или органы опеки?

— Насколько я знаю, нет.

— А официальные опекуны?

— Сегодня звонили. Сказали, что хотят обсудить, где Мише будет спокойнее. Официально.

Карина Сергеевна негромко выдыхает.

— Хорошо. То есть плохо, но ситуация пока управляемая.

— Очень обнадеживает.

— Я семейный юрист, Надя. Мы редко звоним клиентам со словами: «Поздравляю, все прекрасно, можете расслабиться».

— Жаль. У вас был бы чудесный рекламный слоган.

Она коротко смеется, и это неожиданно помогает. Не спасает, но хотя бы возвращает ощущение, что я разговариваю с живым человеком, а не с голосовым меню судебной системы.

— Теперь без шуток, — говорит Карина Сергеевна. — Формально ваша позиция слабая. Вы не мать, не опекун и не усыновитель. Биологический отец может установить отцовство и заявить требования. Воронцовы имеют действующий статус опекунов.

Я сильнее сжимаю телефон. Пальцы холодеют.

— То есть я могу потерять его?

— Можете.

Прямой ответ бьет больнее любых мягких формулировок Людмилы Сергеевны.

Я смотрю на темное окно. В стекле отражается женщина с бледным лицом и телефоном у уха. Очень собранная. Просто образцовая. Только плечи подняты почти до ушей.

— Но это не значит, что вы проиграли, — продолжает Карина Сергеевна. — Фактическое воспитание ребенка, постоянное проживание, эмоциональная привязанность, участие в лечении, образовании и содержании имеют значение. Особенно если мальчик считает вас своим главным взрослым.

— Считает.

Голос выходит тише, чем хотелось бы.

— Тогда будем это доказывать. Медицинские документы, договоры с кружками, чеки, переводы, переписки с Воронцовыми, свидетельства няни, соседей, педагогов. Все, где видно, что именно вы занимались Мишей каждый день.

— У меня нет чеков на три года каши и носков.

— Чеки на носки не обязательны. Хотя при вашей любви к документам я немного разочарована.

— Могу начать хранить с завтрашнего дня.

— Начните с более полезного. Утром составьте список свидетелей. И ничего не подписывайте без меня.

В этот момент дверь кухни медленно открывается. В щель просовывается Мишина голова.

— Мам, а если Шурик сам открыл клетку, это считается побегом или прогулкой?

Я смотрю на него. Потом на пустую клетку, которую он держит в руках.

— Карина Сергеевна, одну секунду.

— Я все слышала, — невозмутимо отвечает она. — Свидетелем хомяк быть не может.

— Жаль. У него богатый жизненный опыт.

Я закрываю микрофон ладонью.

— Где Шурик?

— Он был здесь.

— Миша.

— Потом его здесь не было.

— Это я уже поняла.

— Но он далеко не ушел. Наверное.

Очень полезное уточнение.

Я встаю, заглядываю под стол и сразу вижу рыжую заднюю часть, торчащую из моей сумки. Шурик, не теряя времени, исследует внутренний карман, где лежат запасные ключи и упаковка салфеток.

— Нашелся, — говорю я в телефон, вытаскивая его за округлый бок. — Продолжайте.

— И еще, Надя. Если Воронцовы приедут, не отдавайте им ребенка «на пару дней», «до выяснения» или «чтобы все успокоились». Такие временные решения иногда становятся новой фактической реальностью.

В груди сжимается так резко, что я прижимаю Шурика к себе сильнее. Он возмущенно фыркает.

— Они могут забрать его силой?

— Без решения суда или действий органов опеки — нет. Но они официальные опекуны, поэтому конфликт будет неприятным. Не провоцируйте, не угрожайте, не мешайте общению. Просто фиксируйте все и повторяйте, что любые изменения места проживания обсуждаются через юриста.

— Поняла.

— И постарайтесь сегодня поспать.

Я смотрю на папку, пустую клетку и хомяка, который пытается вырваться из моих пальцев.

— Обязательно. Сразу после того, как перестану представлять все возможные судебные процессы.

— Начните хотя бы с того, чтобы лечь в кровать. Остальное обсудим завтра. Держите меня в курсе.

Мы прощаемся. Я кладу телефон и еще несколько секунд стою посреди кухни с Шуриком в руках.

— Вот видишь, — говорю ему. — Тебя даже в свидетели не берут.

Шурик смотрит на меня черными бусинами глаз и продолжает вырываться.

— Очень правильная жизненная позиция.

Я ложусь в два, встаю в семь. В голове список, в руках папка. К десяти я успеваю собрать половину папки.

Медицинские карты, копии назначений, договор с логопедом, подтверждения оплаты, фотографии Миши на занятиях, переписка с Людмилой Сергеевной, где она трижды пишет: «Наденька, ты сама реши, тебе виднее». Особенно красиво это выглядит рядом с ее вчерашним «нам нужно официально обсудить».

Миша сидит на полу и сортирует мои бумаги по совершенно собственной системе.

— Это важное, — сообщает он, складывая рисунок динозавра на справку от педиатра.

— Почему?

— Потому что красивое.

— В суде оценят.

— А это неважное, — он откладывает квитанцию за лекарства.

— Это как раз важное.

— Там ничего не нарисовано.

— У взрослых странные критерии.

— Я знаю. А что такое критерии?

Я улыбаюсь и целую Мишу в макушку.

В половине одиннадцатого звонят в дверь. Миша поднимает голову.

— Это дядя Степа?

Сердце делает болезненный толчок, но я сразу понимаю: нет. Степан не звонит дважды коротко и один раз длинно. Так звонит Людмила Сергеевна, потому что считает этот ритм более вежливым.

— Иди в комнату, — говорю я.

— А кто там?

— Бабушка с дедушкой.

Миша улыбается и бежит к двери раньше, чем я успеваю остановить.

— Бабушка!

Я открываю. На площадке стоят оба. Людмила Сергеевна в светлом пальто, с пакетами и мягкой тревогой на лице. Николай Петрович в темном костюме, с тонкой кожаной папкой под мышкой. Папка мне не нравится сразу. Люди редко приезжают с папками, чтобы просто обнять внука.

— Наденька, — Людмила Сергеевна тянется ко мне, касается щеки губами. — Ты совсем бледная.

— Не выспалась.

— Мы ненадолго.

Николай Петрович входит следом, даже не спрашивая разрешения. Оглядывает прихожую, детские ботинки, куртку Миши, клетку Шурика на тумбе. Хомяк сидит у прутьев и смотрит на него с подозрением. Редкий случай, когда мы с Шуриком полностью солидарны.

Людмила Сергеевна ставит на тумбу пакет с фруктами и Мишиными любимыми хлопьями. Обычные бабушкины гостинцы. Николай Петрович держит в руке кожаную папку и пустую дорожную сумку, сложенную вдвое.

Я смотрю на нее несколько секунд.

— А сумка зачем?

Людмила Сергеевна поправляет воротник пальто и отводит взгляд.

— Наденька, только не начинай сразу нервничать.

Отличное вступление. После таких слов обычно сообщают что-нибудь, от чего как раз самое время начинать нервничать.

— Я пока совершенно спокойна. Зачем вам сумка?

— Мы подумали, что мальчику будет лучше некоторое время пожить у нас, — отвечает Николай Петрович. — Пока ситуация не прояснится. Соберем самое необходимое и поедем.

— Какая ситуация?

— Надежда, не надо делать вид, что вы не понимаете.

Он проходит в гостиную и кладет папку на стол. Не открывает. Она просто лежит между нами как обещание неприятностей.

Людмила Сергеевна берет Мишу за плечи.

— Ты ведь давно хотел к нам с ночевкой, правда?

— На одну ночь, — уточняет Миша.

— Можно и подольше. У нас комната большая, дедушка обещал купить новый конструктор.

— А мама?

Людмила Сергеевна на секунду медлит.

Этой секунды хватает. Миша выскальзывает из ее рук и подходит ко мне. Прижимается боком к бедру.

— Я без мамы не хочу.

— Никто тебя не заставляет, — быстро говорит Людмила Сергеевна.

Николай Петрович смотрит на нее. Потом на меня.

— Мы должны думать не только о том, чего ребенок хочет прямо сейчас.

— А о чем?

— О стабильности. Вы в любой момент можете потерять работу. Вокруг вас конфликт. Биологический отец заявил о своих правах. Мы как опекуны не можем делать вид, что ничего не происходит.

— Я не потеряла работу.

Пока. Это слово снова встает между нами, хотя никто его не произносит.

— Наденька, — мягко вмешивается Людмила Сергеевна, — никто не отрицает, что ты очень помогла семье. Мы всегда будем тебе благодарны.

Помогла семье. Я чувствую, как внутри что-то медленно сжимается. Три года температуры, ночные кошмары, разбитые колени, каши, книжки, дни рождения, первые буквы, попытки объяснить шестилетнему мальчику, почему мама не вернется.

Помогла. Как будто однажды зашла с пакетом продуктов и задержалась на чай.

— Я не помогала семье, — говорю я. — Я растила Мишу.

У Людмилы Сергеевны дрожат губы.

— Он сын моей девочки.

— Я знаю.

— Тогда ты должна понять, как мне страшно. Сейчас появится этот Макаров и просто заберет его. У него деньги, связи, адвокаты. А мы что?

Вот она. Настоящая причина. Не только деньги, не только контроль. Страх потерять последнее, что осталось от Алисы. Я почти смягчаюсь.

Почти.

Но Николай Петрович уже открывает папку.

— Поэтому действовать нужно сейчас. Пока отец не оформил все под себя. Миша поживет у нас, а мы начнем переговоры с Макаровым как официальные представители ребенка.

— Переговоры о чем?

— О порядке общения, месте проживания, содержании.

Содержание. Конечно.

— И, полагаю, о сумме?

Людмила Сергеевна вздрагивает. Николай Петрович смотрит на меня холодно.

— Не опускайтесь до дешевых намеков.

— Тогда не говорите о ребенке языком коммерческого предложения.

Миша переводит взгляд с меня на него.

— Мам, а коммерческое предложение — это когда дорого?

Я прикрываю глаза.

— Иногда, малыш.

— А я дорогой?

В комнате становится тихо. Николай Петрович отводит взгляд первым. Людмила Сергеевна бледнеет. Я присаживаюсь перед Мишей и беру его за руки.

— Ты бесценный. Это значит, что тебя вообще нельзя продавать, покупать и обсуждать как вещь.

— Хорошо, — серьезно говорит он. — А Шурик?

Из клетки раздается громкий металлический стук. Шурик словно требует ответа.

— Шурик тоже. Хотя иногда я готова отдать его даром.

Миша фыркает и обнимает меня за шею. Смех выходит короткий, но напряжение в комнате чуть отпускает.

Я встаю.

— Миша сегодня никуда не поедет.

— Надя, — начинает Людмила Сергеевна.

— Любые изменения места проживания ребенка обсуждаются через моего юриста. Письменно.

Николай Петрович медленно закрывает папку.

— Вашего юриста?

— Да.

— Вы забываетесь. Официальные опекуны Миши мы, и его постоянное место проживания определено у нас.

Пальцы у меня холодеют. Карина Сергеевна предупреждала, что именно документы станут их главным оружием. Слышать это вслух все равно страшно.

Я заставляю себя выпрямиться.

— По документам, возможно. А по жизни — здесь.

Он смотрит на меня долго и тяжело.

— Вы не выиграете эту войну одна.

— Я не начинала войну.

— Но она уже идет.

Николай Петрович берет папку. Людмила Сергеевна медленно надевает пальто, то и дело поглядывая в сторону Мишиной комнаты. По выражению ее лица понятно: этот разговор она считает не законченным, а отложенным.

У двери она оборачивается:

— Мы правда не хотим сделать тебе больно.

— Тогда не пытайтесь забрать моего ребенка.

— Он не твой, Надя.

Слово бьет под дых. Сказав это, она сама вздрагивает. А я несколько секунд ничего не чувствую. Потом внутри становится очень тихо.

— До свидания, Людмила Сергеевна.

Они уходят. Я закрываю дверь, поворачиваю замок и прижимаюсь лбом к прохладному дереву. За спиной Миша спрашивает:

— Мам, я правда не твой?

Я резко оборачиваюсь. Он стоит посреди прихожей, маленький, серьезный, с яблоком в руках. Сердце сжимается так сильно, что я не сразу могу вдохнуть.

Я опускаюсь перед ним на колени.

— Ты мой самый главный человек.

— Но бабушка сказала…

— Бабушка испугалась и сказала лишнее.

— А ты меня отдашь?

Вот теперь воздух окончательно застревает в груди.

— Ты не вещь, чтобы тебя кому-то отдавать. Мы все решим вместе.

— И Шурика?

— Шурик, к сожалению, тоже входит в семейный пакет.

Миша наконец улыбается. В этот момент звонит телефон. Я тянусь к нему, уверенная, что это Карина Сергеевна. Но на экране имя, от которого улыбка исчезает.

Степан.

Я смотрю на телефон, пока вызов почти не обрывается. Потом все-таки принимаю.

— Да.

— Надежда, — его голос звучит иначе. Ни холода, ни прежнего приговора. Только усталость. — Я все проверил.

Я закрываю глаза.

— Поздравляю.

— Мне нужно с вами встретиться.

— Мне не нужно.

На другом конце короткая пауза.

— Понимаю.

— Сомневаюсь.

Миша стоит рядом и внимательно смотрит на меня. Шурик снова гремит дверцей клетки, явно считая, что переговоры без него проходят недостаточно эффективно.

— Речь о Мише, — говорит Степан. — Воронцовы уже связались с моим юристом.

Я смотрю на папку с собранными справками и на закрытую дверь, за которой Воронцовы только что исчезли с пустой дорожной сумкой.

— Тогда встреча будет в присутствии моего юриста.

— Хорошо.

— В нейтральном месте.

— Хорошо.

— Без Миши.

— Согласен.

Его покорность раздражает сильнее, чем спор. Наверное, потому что еще вчера он не слышал ни одного моего слова, а сегодня готов соглашаться со всем.

— И коротко, — добавляю я.

— Пишите место и время.

— Напишу.

Я отключаюсь.

Еще вчера я ждала его дома с двумя чашками, сыром и нелепой надеждой, что он приехал не воевать. Теперь назначаю встречу через юриста и ставлю условия мужчине, который оказался отцом моего ребенка.

Очень романтично. Прямо мечта каждой женщины. Только проигрывать я все равно не собираюсь.