Глава 26 · Степан

Я выхожу из подъезда и только у машины понимаю, что не помню лестницы. В машине темно, только свет от фонарей падает на панель. Сажусь за руль и несколько минут просто смотрю на ее окна. Свет горит. Теплый, желтый, домашний. Там, за этим светом, Миша строит гараж, а она стоит в прихожей, еще дрожит от нашего разговора и, наверное, проклинает тот день, когда зашла в мой офис.

Завожу двигатель, но не еду. Сжимаю руль до боли в пальцах, а в голове одна мысль: она сказала, что отказалась.

Это может быть ложью. Она могла сказать это, чтобы выиграть время, усыпить мою бдительность, защититься. Надежда Соболева — первоклассный юрист. Она умеет выбирать слова. Она знает, как звучит правда, когда надо, чтобы тебе поверили.

Но я помню ее лицо. Не в прихожей, когда она оправдывалась. А в тот момент, когда я сказал «я буду оформлять свои права». Там, между страхом и злостью, промелькнуло что-то другое. Боль. Настоящая, не притворная.

Я выезжаю с парковки. Еду медленно, почти автоматически, снова и снова прокручивая разговор: ее «я сегодня была у Корсакова», «я сказала, что не буду этого делать», «я ждала, чтобы сказать». Она могла врать. Но зачем? Если она действительно хотела меня подставить, ей незачем было тянуть. Доверенность уже была готова, пакет почти собран, а я ничего не подозревал.

Я сворачиваю в сторону офиса, хотя уже довольно поздно.

В приемной горит только ночник. Илья еще на месте, я вижу свет в его кабинете. Он поднимает голову, когда я захожу, и по моему лицу, видимо, сразу понимает: что-то случилось.

— Степан Евгеньевич?

— Мне нужна информация, — говорю я. — По Соболевой. И по Корсакову.

Он смотрит на меня, молча ждет.

— Доверенность, которую она готовила. Она вложила ее в основной пакет или нет?

Илья медлит, потом открывает ноутбук.

— Если коротко, — говорит он, щелкая мышью, — нет. Я не вижу доверенности в основном пакете.

— Не вложила?

— Файл с доверенностью лежал в папке проекта, но в финальный пакет он не попал. Я проверил. Ни одного движения от нее. Правки были внесены, но потом она не двигала документ.

— Когда она внесла правки?

— Два дня назад. А после ее визита к Корсакову сегодня утром файл больше не открывался. Я проверил по логам системы — ни одного движения от нее.

Я чувствую, как воздух застревает в груди. Она действительно отказалась.

— Откуда ты знаешь про визит?

Илья мнется. Смотрит в сторону, потом снова на меня.

— Я встречаюсь с секретарем Корсакова. Мы… давно общаемся. Сегодня она сказала, что Соболева заходила к нему утром. Была там недолго, но, когда вышла — была белая, как бумага. А Корсаков потом орал так, что слышно было даже через закрытую дверь. Она слышала его голос — он кричал, что она «все просрет», что он в нее вложился, а она оказалась «обычной бабой». Секретарь сказала, что он был в ярости. Она никогда не видела его таким.

Я смотрю на Илью. Он не отводит взгляд. Он не врет.

— Ты уверен?

— Настолько, насколько могу. И еще: позже сегодня файл с доверенностью пытались провести другие люди. Из команды Корсакова. Соболева не имела к этому отношения. Секретарь видела, как другой юрист забирал документ из папки Соболевой и перекладывал в общий пакет уже после ее ухода. Она сама мне сказала.

Я откидываюсь на спинку кресла. В голове шум, а в груди — глухая, вязкая тяжесть. Я пришел к ней в ее дом с готовым приговором, а она, оказывается, уже выбрала мою сторону. Не идеально. Не вовремя. Но выбрала.

— Илья, — говорю я, — ты можешь связаться с ней?

— С кем? С секретарем?

— Да.

— Я могу позвонить ей прямо сейчас.

— Не надо. — Я смотрю на пустой стол перед собой. — Скажи ей спасибо. И скажи, что мы не будем ее использовать. Но если она захочет говорить, мы готовы слушать.

— Шеф, — говорит Илья, — я хочу, чтобы вы знали: если Корсаков узнает, что она передала мне эту информацию, она потеряет работу. Может быть, больше.

Я понимаю, о чем он говорит. Не просит защиты для себя. Просит защитить ее.

— Не узнает, — отвечаю. — Я позабочусь.

Он кивает.

— Илья, — продолжаю я, — ты знаешь про Елену?

— Что именно?

— Она принесла мне распечатку переписки с Корсаковым.

Илья смотрит на меня и моргает один раз.

— Я знаю, откуда у нее эта распечатка.

— Откуда?

— Ее отец держит связь с людьми Корсакова. Елена получила информацию выборочно. Я могу точно сказать: она знала, что Соболева отказалась, но не сказала вам.

— Да, — Илья делает паузу, будто взвешивает слова. — Секретарь Корсакова слышала его разговор по телефону. Он говорил с кем-то из команды Елены — обсуждал, что Соболева вышла из игры, но они попытаются провести доверенность другими людьми. А позже, в тот же день, Елена заходила в офис Корсакова. Ненадолго. Секретарь запомнила, потому что после ее ухода Корсаков сказал своим людям: «Ветрова в курсе. Она проследит, чтобы Макаров не вмешался». Так что она знала. И не сказала вам.

Я сжимаю челюсть. Теперь картина складывается полностью. Елена пришла ко мне не с правдой, а с оружием. И использовала его, чтобы я не пошел к Наде.

Она использовала меня. Она знала, что Надя отказалась, но пришла ко мне с урезанной правдой, чтобы я не пошел к ней с результатами ДНК, чтобы я перестал ей доверять, чтобы я снова подчинился своей привычке — контролировать, наступать, побеждать.

— Спасибо, — говорю я.

— Что вы собираетесь делать?

— Завтра займусь Корсаковым, — отвечаю. — И Еленой.

Я иду в свой кабинет, беру телефон и нахожу контакт человека, который давно ждет моего сигнала. Корсаков не должен думать, что его подчиненная просто сбежала. Он должен понять, что ему не удастся уйти от ответственности.

Звонок долгий, но на третьем гудке я слышу голос.

— Макаров?

— Николай Петрович, — говорю я. — У меня есть доказательства попытки рейдерского захвата Корсаковым. Передаю материалы внутреннему контролю и совету. Доступ команды Корсакова к сделке нужно закрыть сегодня. Дальше пусть разговаривают юристы.

На той стороне тишина, потом:

— Я понял.

Я кладу телефон и смотрю на пустой экран. Елена. Нужно расставить все точки. Набираю Елену. Гудки идут долго, но она отвечает.

— Степан? Поздно уже.

— Ты знала, что Надежда отказалась от доверенности.

Молчание. Долгое, слишком долгое.

— Елена.

— Я знала, что она внесла правки, — говорит она медленно. — Я знала, что она работала над документом.

— И ты знала, что она отказалась.

— Я знала, что она собиралась подписать его, но что-то пошло не так. Я не знала точно.

— Ты знала точно. Ты знала, что она вышла из игры.

Она молчит, и в этом молчании я слышу ответ.

— Я хотела, чтобы ты был осторожен, — говорит она. — Я думала, что если ты узнаешь о ее планах с Корсаковым, то…

— То я останусь здесь, с тобой. И со сделкой, — заканчиваю я.

Она молчит.

— Ты использовала меня, Елена. Ты использовала мои чувства, моего сына, мою боль. Ты сделала это, чтобы я остался в той жизни, где ты можешь меня контролировать.

— Я хотела защитить тебя, — говорит она.

— Ты хотела защитить себя.

Я сбрасываю вызов. Сажусь за стол, открываю папку с документами по Корсакову и проверяю каждую деталь. К полуночи у меня есть все, что нужно для внутренней проверки. Дальше Корсаковом займутся люди, для которых его фамилия не значит ровным счетом ничего.

Взгляд падает на воробья. Я достал его из кармана, когда вернулся от Нади, и поставил на край стола рядом с папкой по Корсакову. Серый, круглый, с кривоватым клювом, он совершенно не подходит этому кабинету.

Я беру игрушку в руку. Мягкая ткань проминается под пальцами.

Корсакова можно убрать из сделки. Елену из моей жизни. Документы можно заменить, доступы закрыть, виновных передать юристам.

С Надей ничего из этого не сработает.

Я пришел к ней с приговором, а не с вопросом. С распечаткой, а не с доверием. И теперь впервые за много лет у меня нет ни одного решения, которое можно оформить приказом.

Воробей смотрит на меня круглыми глазами.

— Ну и что теперь? — спрашиваю я.

Он, разумеется, молчит.

И впервые это кажется справедливым.