Глава 53

Бестужев

Музыка пульсирует в воздухе, смешиваясь с гулом голосов и звоном бокалов. Ощущаю себя будто на сцене. Такое чувство, что все собравшиеся только и делают, что наблюдают за нашим танцем — моим и моей секретарши.

Мой друг Всеволод, с его вечной тягой к интригам и «правильным» советам, надоумил меня пригласить на танец Синицыну. И я пошел у него на поводу, ибо уже не знаю, что и делать. Аглая избегает меня, словно я болен чумой.

И вот я кружу по залу пышущую энергией секретаршу и прямо всеми клетками души осознаю, насколько это нехорошо, насколько это чужеродно для меня. Синицына млеет в моих руках. Ее дыхание становится все более частым и тяжелым.

— Ян Аристархович, честно говоря, вы меня поразили, — шепчет она, ее голос аж дрожит от волнения.

Меня это раздражает. Все это: ее восторг, ее прикосновения, ее загадочные намеки на наше будущее сближение.

— Чем? — выдавливаю я, стараясь придать голосу нейтральный тон, но выходит грубо.

— Тем, что пригласили меня. Я не знала о вашем интересе ко мне. — Услышав это, перевожу взгляд за ее спину, на Всеволода. Вот только этого мне и не хватало, чтобы по мне начала сохнуть собственная секретарша. — Весь коллектив шепчется, что у вас роман с директрисой санатория, поэтому я не ожидала.

— Ну, Всеволод, — бормочу я. — Ну, закончится мелодия, я тебе прическу-то поправлю.

— А при чем тут господин Петров? Мне очень нравится с вами танцевать. Вы замечательно двигаетесь, — она мямлит нежным голосом, что нервирует еще сильнее.

О да! Я шикарно двигаюсь по кругу, перетаптываясь с ноги на ногу. Сейчас бы на конкурс современного танца, а не это вот все…

Хочу Аглаю. Верните директрису с ее острым язычком и дрянным характером.

— При чем тут Петров? При всем! — произношу я мрачным голосом, ощущая нарастающее напряжение. — И насчет интереса, — я чуть отстраняюсь, давая понять, что ее иллюзии не имеют под собой почвы, — он чисто рабочий. Лучше подумай, как нам фикус на подоконнике в приемной спасти. Он выглядит совсем неважно.

Нервничаю. Руки секретаря, скользящие по моей спине и предплечьям, словно тестируют мое тело на рельефность, вызывая лишь неприятные ощущения.

Это не то прикосновение, о котором я постоянно думаю. Это чужое, навязчивое. Ощущаю себя пойманным в ловушку.

Взгляд сам по себе мечется в сторону Аглаи. Она смотрит на нас. В упор. Ее вилка замерла над тарелкой. Она не двигается. Все ее существо сосредоточилось в этом неотрывном взгляде.

Господи, как она смотрит…

Это не просто любопытство, не мимолетное наблюдение. Ее тяжелый взгляд словно груз, давящий на плечи. Он проникает, исследует, заставляет меня чувствовать себя виноватым, будто я совершил нечто предосудительное. Хотя ничего особенного не происходит. Мы просто танцуем.

В голову само собой приходит сравнение с быком, который смотрит на красную тряпку. В ее взгляде есть нечто первобытное, нечто инстинктивное. Аглая реагирует, ее задевает. И она не справляется с эмоциями, что для нее вообще не свойственно. Сосредоточенность, граничащая с одержимостью.

И все бы ничего. И я бы уже дотанцевал танец с назойливой, совершенно ненужной мне секретаршей, если бы в этот момент Аглая, моя любимая директриса, не поднялась с места.

Швырнув салфетку и красиво виляя бедрами, она подходит к нашему столу и приглашает на танец моего друга Всеволода.

И этот…

Он соглашается! Он идет танцевать с моей Аглаей. Он ведет мою богиню в центр зала. Он касается талии моей кошечки. Он… скоро умрет мучительной смертью.

В голове шумит, словно туда поместили целый улей разъяренных пчел. Синицына что-то говорит, но я не слышу. Я вижу, как они кружатся в танце, и с каждым оборотом, с каждым его прикосновением к ней во мне поднимается волна ярости. Она смешана с унижением и какой-то дикой, первобытной ревностью.

Этот индюк из частного элитного поселка «Рублево» с фермой вонючих, вечно срущих, ободранных фазанов касается моей Аглаи!

Всеволод Петров! Самодовольный, лощеный, с этой своей постоянной ухмылкой, будто он знает какой-то секрет, недоступный простым смертным.

Сжимаю ладонь секретарши так сильно, что ее рука белеет. Синицына вскрикивает, а я не обращаю внимания. Перед глазами одна картина: Всеволод, прижимающий к себе мою Аглаю.

Я должен что-то сделать. Устроить скандал? Но Аглая четко дала понять, что между нами все кончено. Это унизит меня еще больше.

На спине проступает пот. В горле пересыхает. Я словно парализован ревностью и бессилием.

А они танцуют. Всеволод что-то шепчет ей на ухо, а Аглая смеется. Ее смех режет мне слух, словно осколки стекла, словно бритва по сердцу.

Этот индюк с фазанами. Этот самоуверенный богач. И этот танец, кажется, длится целую вечность. Внутри бушует буря.

— Убью! — рычу я в голос, наплевав на то, что меня слышит моя собственная секретарша.

— Не надо так, Ян Аристархович, — лопочет она, перепугавшись, — я обещаю: я обязательно куплю для цветка удобрение, я пересажу его в новую землю. Уверена, все будет хорошо. Я прочту про него в сети. Я найду способ воскресить фикус. Он еще будет радовать вас.

— Да не тебя… Его убью.

Отпускаю секретаршу и, не совладав с эмоциями, наплевав на весь свой коллектив, иду в сторону танцующей пары.

Сейчас будет позор! Но мне все равно.