Глава 14

Алина

Знаете, в жизни есть два типа людей: те, кто мстит изящно, как в французских фильмах, с ядом в бокале и томным взглядом, и те, кто мстит по-русски — топором, матом и с размахом. Я всегда считала себя первой, но, видимо, шесть лет офисной работы и один тиран-босс-миллионер сделали из меня вторую. Потому что план, который родился в моей голове, после того, как Максим сказал что уезжает, был настолько мелочным и гениальным, что я чуть не заплакала от гордости.

Он уехал. Я помахала ручкой, улыбнулась, как примерная девочка, а внутри уже щёлкал счётчик мести. Потому что есть вещи, которые мужчинам прощать нельзя. Особенно если у этого мужчины фетиш на идеальную чистоту, сравнимый только с психическим расстройством.

Его дом — это не дом. Это музей стерильности. Здесь даже пыль боится садиться, потому что знает: её сразу заметят и уничтожат. Холодильник отсортирован по цветам, полотенца сложены в геометрические фигуры, а в шкафу носки, я уверена, выстроены по росту. Это не жизнь. Это ОКР в архитектурном воплощении.

И я решила: если он хочет играть в «я тебя купил», я сыграю в «я тебе всё испорчу». Аккуратно. С любовью

Веронике я написала еще ночью. Те дни пока босс в командировке я работаю удаленно. Работать конечно не собираюсь.

Не знаю как это работает, но мне почему то кажется, что статус любовницы босса дает мне некое преимущество. А если нет. Ну что ж? Найду другую работу.

Вероника приехала в назначенное время. Охрана пускать её сначала не хотела, но, пригрозив, что позвоню Максу и нажалуюсь, я добилась своего. Охранник недовольно хмыкнул, проверил документы и пропустил её внутрь

И тут почти сразу приехал какой‑то мужчина — высокий, строгий, восточной внешности. Он не поздоровался, а охрана пропустила его, тут же молча кивнув.

Кажется, я уже видела его в офисе.

— Ваш кот, — буркнул он и протянул мне переноску.

Я чуть не расплакалась.

— Барсик…

Как только мы остались одни, то вошли в дом.

Дверь за подругой захлопнулась, Вероника замерла посреди прихожей, рот открылся, глаза округлились.

— Боже, Алиночка… — прошептала она, — Это… это что, дворец? Ты живёшь у олигарха? У какого-нибудь арабского шейха? Или выиграла в лотерею и забыла мне сказать?

— Это временно — усмехнулась я.

— Почему временно, я бы тут осталась навсегда. Кто он?

— Поверь. Ты оставаться с этим человеком не захотела бы.

Она посмотрела на меня, приподняв бровь.

— Это же... не бандит какой нибудь?

Я пожала плечами.

— Надеюсь нет. Так, хватит разговоров, ты пришла веселиться так что... — я схватила её за руку и потащила вниз по лестнице. — Сначала — в винный погреб. Там коллекция, от которой у сомелье случится оргазм.

Погреб был… ну, как картинка из журнала для миллиардеров. Температура идеальная, свет приглушённый, бутылки лежат в рядах, как солдаты на параде.

Мы с Вероникой открыли одну (какую-то французскую, 2005 года, кажется, Château что-то там), потом вторую, потом третью. Пили из бокалов, которые наверняка стоят больше моей почки. Болтали, смеялись, вспоминали универ, бывших, как я когда-то мечтала о стабильности, а получила коллекторов.

Потом мы решили, что просто пить — скучно. И начали «украшать» дом.

Крошки от круассанов — на идеально белом диване. Мой лак для ногтей — на мраморной столешнице (розовый, яркий, как вызов). Пятна от красного вина — на светлом ковре в гостиной (случайно, конечно).

Мы пили, танцевали, орали караоке, носились по дому как две безумные женщины. И... несмотря на все это, я расслабилась. Действительно расслабилась.

***

Мы сидели на полу в комнате Макса, как два шпиона. Даже не шевелились, боясь спугнуть того, кто вальяжно расхаживал по кровати.

Вероника хихикала в кулак, глаза её блестели.

— Ш‑ш‑ш, — я приложила палец к губам, хотя в доме никого не было, кроме нас и охраны за забором. — Тихо.

Но она не унималась.

— Как думаешь, нассыт? — прошептала я, кивая на кота.

— Твой кот — тебе виднее, — ответила Вероника, давясь от смеха.

— Да‑а‑а, Барсик этого делать не будет, — вздохнула я с притворным разочарованием. — Он аристократ. Максимум — срыгнёт комок шерсти. На мою подушку он постоянно срыгивал. Прямо в центр. Как по часам.

— Фу, это отвратительно, Алин, — Вероника сморщилась и, откинувшись на локти, уставилась на кота, который в этот момент грациозно потянулся и улёгся, свернувшись в пушистый клубок. — И как ты с ним живёшь?

Я усмехнулась, не отрывая взгляда от Барсика:

— Привыкла. К тому же он компенсирует свои мелкие проступки безграничной любовью. Посмотришь на эту мордочку — и всё прощаешь.

Вероника скептически приподняла бровь:

— Безграничной любовью? Он даже не смотрит в нашу сторону!

— Это потому, что он занят важнейшим делом — демонстрирует своё превосходство. Настоящий кошачий король.

Кот будто услышал мои слова: приоткрыл один глаз, лениво оглядел нас и снова погрузился в сон. Мы с Вероникой переглянулись и наконец рассмеялись в полный голос.

Максим

Самолёт приземлился в Тель-Авиве ближе к ночи. Ben Gurion встретил влажным средиземноморским ветром и запахом выхлопных газов. Я вышел из терминала последним, как всегда: не люблю толпу, не люблю, когда кто-то дышит мне в затылок.

У выхода стоял чёрный Mercedes-Maybach последней модели, тонированный так, что даже мухи не разглядят, кто внутри. Водитель в белой рубашке и с лицом, будто высеченным из гранита, молча открыл дверь.

На заднем сиденье, раскинувшись, как шах на диване, сидел Ашот Багратян.

Пятьдесят четыре года, седые виски, густые брови, перстень с огромным рубином на мизинце и улыбка, от которой у обычного человека сразу пропадает желание жить. Армянский «крёстный отец» всего побережья от Хайфы до Ашдода. Казино, порты, стройки, половина отелей в Эйлате — всё, что приносит грязные деньги и ещё грязнее решается, проходит через его руки. Но если Ашот дал слово — значит, дал. Даже если потом ему придётся вырезать себе язык.

Он увидел меня, широко развёл руки.

— Максим джан! Ай, красавчик мой! Сколько лет, сколько зим! Смотри, совсем взрослый стал, уже не мальчик, а волк! Давай, обнимай дядю Ашота!

Я усмехнулся и полез в машину. Он тут же обнял меня так, что хрустнули рёбра, трижды похлопал по спине и отстранился, держа за плечи.

— Ну, рассказывай, как дела, э? Москва не съела тебя? Всё ещё один, или уже нашёл себе хорошую армянку, чтобы дети были красивые и умные?

— Всё ещё один, Ашот-джан, — ответил я, откидываясь на сиденье. — А если бы и нашёл, ты бы первый узнал.

Он расхохотался, хлопнул водителя по плечу:

— Слышал, Геворг? Максим всё ещё холостой! Значит, у нас ещё есть шанс выдать за мою Лилит!

Водитель молча кивнул и тронулся.

Ашот открыл бар, достал коньяк «Ной Араспел» 30-летней выдержки, налил в два тяжёлых хрустальных стакана.

— За тебя, брат. За то, что прилетел. За то, что помнишь старых друзей.

Мы чокнулись. Коньяк обжёг горло приятным огнём.

— Помню, Ашот. Как можно забыть.

Через час мы были уже в его отеле. Не в том, где останавливаются туристы с детьми и чемоданами на колёсиках, а в его личном, в Герцлии-Питуах: пять этажей бетона и стекла прямо над морем, с отдельным лифтом на пентхаус и охраной, которая проверяет даже воздух на наличие чужих мыслей.

Ашот провёл меня через холл, не обращая внимания на поклоны персонала, прямо в лифт. Двери закрылись — тишина, только лёгкий гул механизмов и запах дорогой кожи.

— У меня тут всё по-домашнему, джан, — сказал он, снимая пиджак и бросая его на диван в пентхаусе. — Как в Ереване у мамы, только без ковров на стенах и с видом на море.

Вид и правда был убийственный: весь берег от Герцлии до Тель-Авива лежал внизу, как на ладони, огни яхт в марине мерцали, будто кто-то рассыпал бриллианты по чёрному бархату.

Ашот хлопнул в ладоши — появилась прислуга, две женщины в чёрном, бесшумные, как тени. Через минуту на столе уже стоял поднос: долма, бастурма, суджук, сыр чечил, лаваш ещё тёплый, и графин с тутовой водкой, от которой у меня в прошлый раз крышу снесло на трое суток.

— Ешь, Максим джан, — он сам разложил мне долму на тарелку. — Ты в моей стране — ты мой гость. А гостя кормят, пока он не начнёт просить пощады.

Я не стал спорить. Есть хотелось зверски.

Пока я ел, он курил сигару у окна, глядя вниз, на марину.

— Как там моя Лилит? — вдруг спросил он, не поворачиваясь. — Учится?

— Учится, последний курс и интернатура начнется. Умная девчонка, упрямая. Далеко пойдет.

Он вздыхает.

— Хорошо. А парень... есть?

— Нет.

Ашот медленно повернулся от окна, сигара в зубах, глаза прищурены от дыма и от радости.

— Нет? — переспросил он, будто не поверил своим ушам. — Совсем нет? Никто не крутится? Никто не дышит в её сторону?

— Никто, — подтвердил я. — Я бы знал.

Он выдохнул длинную струю дыма, потом вдруг хлопнул себя по бедру так, что эхо по пентхаусу пошло.

— Ай, Максим джан! Тогда всё решено! Ты заберёшь Лилит! Я уже всё придумал: свадьба в Ереване, в Гарни, под храмом, чтобы боги видели! Ты — мой сын, она — моя единственная дочь. Кровь моя к крови твоей — идеально! Дети будут красивые, сильные, умные! Я уже вижу: два мальчика и девочка, все с твоими глазами и её характером!

Он развёл руки, будто уже обнимает внуков.

Я поперхнулся тутовкой.

— Ашот-… она мне в сестры годится. Ей двадцать два.

— Ну и что?! — он махнул рукой, будто отгоняет муху. — У нас в роду невесте всегда младше жениха! Мой дед в шестьдесят женился на восемнадцатилетней — до сих пор вспоминаем, как она его по дому гоняла! Любовь, брат, она возраст не спрашивает!

Я поставил стакан на стол.

— Ашот. Я ее с семнадцати лет знаю. Она меня называет «дядя Максим». Она мне фотки своих парней присылала, что бы определил нормальный или козёл?.

Ашот замер. Потом медленно опустил руки.

— То есть… ты её как дочь воспринимаешь?

— Как младшую сестру. И если кто-то к ней полезет без моего разрешения — я ему руки оторву. Даже если этот кто-то — я сам.

Тишина повисла секунд на десять. Потом Ашот тяжело вздохнул, сел напротив, положил сигару в пепельницу.

— Эх… — сказал он, глядя в пол. — Значит, не судьба.

Потом поднял глаза — и вдруг улыбнулся, хитро, по-лисьи.

— Ладно. Не судьба — так не судьба. Но ты всё равно приедешь на её свадьбу. И будешь тем, кто ведёт её к алтарю. Потому что отец у неё — я, а ты — старший брат. Договорились?

Я кивнул.

— Договорились.

Он снова налил.

— Тогда за Лилит. Чтобы нашёл ей хорошего армянина. Или хотя бы наполовину. А лучше — чтобы как ты. Только моложе и не такой упрямый.

Мы чокнулись.

— На самом деле я приехал не коньяк пить.

— Да понял уже. Говори. Помогу, чем смогу.

— Найти нужно одного крысеныша.

Я отставил стакан и посмотрел Ашоту прямо в глаза. Он уже понял, что разговор переходит к делу, — его лицо посерьёзнело, брови сошлись в одну линию, как всегда, когда речь шла о чём-то важном.

— Этот крысёныш — Артём Ковалев, — начал я, не тратя времени на предисловия. — Бывший муж одной женщины. Он набрал долгов у неправильных людей. Сбежал сюда, думая, что спрячется. А теперь эти ублюдки, которым он задолжал, нарушают её покой — звонят, приходят, угрожают.

Ашот молчал секунду, переваривая. Потом откинулся в кресле, потёр подбородок, на котором пробивалась седая щетина.

— А говорил один. — усмехнулся. — А чего сам долг не заплатишь и все? Или денег нет?

— Деньги есть, — ответил спокойно. — Но платить таким, как они, я не собираюсь, тем более долг не её. Это не бизнес, Ашот-джан. Это принцип. Они трогают мою женщину — значит, заплатят сами. А этот Артём... он мне нужен живым. Чтобы посмотрел в глаза и понял, что такое настоящая цена за свои ошибки.

Ашот кивнул медленно, его глаза заблестели.

— Понял, джан. Завтра с утра мои люди поработают. Израиль большой, но для меня — как карман. Найдём твоего крысёныша.