Глава 15

Алина

Ох, если бы Максим знал, во что превратится его идеальный домик за эти три дня, он бы, наверное, нанял экзорциста вместо охраны. Или сразу сжёг бы всё к чертовой матери.

Два дня мы кутили, так, как не кутили даже в студенческие годы.

Вы даже не представляете как же это круто забыть обо всем хоть на пару дней. Ни каких мыслей о долгах, боссе и его тирании. Просто танцы, разговоры и алкоголь. Много алкоголя.

Веронике я так и не сказала чей это дом. Не сейчас.

На второй день вечером она уехала, а я уснула на диване в гостиной, в крошках и пятнах от вина и кучи коробок.

Я проснулась на ковре, голова трещала, как будто внутри кто-то молотком бил по наковальне. Перебралась обратно на диван и уставилась в потолок.

Каждая клеточка моего тела молила о пощаде. Рот сухой, желудок крутит, а в голове — эхо от вчерашних песен.

— Господи, — бормотала, прижимая ладонь ко лбу, — если я выживу, брошу пить. Навсегда. Ну, или хотя бы на неделю.

Я попыталась встать — мир качнулся, как на карусели, и я плюхнулась обратно. — Окей, вселенная, я поняла. Месть — это круто, но похмелье — это карма. Больше не буду.

В итоге лежала так часами, пила воду маленькими глотками и думала: "Интересно, он уже в курсе? Или его камеры ещё не показали весь этот апокалипсис?"

***

Просыпаюсь от того, что входная дверь открывается.

Сердце мгновенно взрывается в горло. Я резко сажусь, диван подо мной хрустит крошками, и в этот момент понимаю: всё. Приплыли.

Шаги. Тяжёлые, быстрые, не его обычная спокойная походка. Это уже плохо.

Он появляется в дверном проёме, и я впервые в жизни вижу Максима Орлова в настоящей панике.

Глаза огромные, зрачки расширены, лицо белее мелованной стены, которую мы вчера забрызгали вином. Он застывает на пороге, будто его током ударило. Взгляд мечется по комнате: пятна на ковре, перевёрнутые бокалы, пустые бутылки, крошки, следы лака на столе, моя помада на подушке, крошки круассанов везде, даже на люстре висит одинокий кусок пиццы, который мы туда закинули «на удачу».

Он открывает рот, закрывает. Снова открывает. Ни звука.

Я никогда не видела его таким. Даже когда я влетела в мужской туалет, даже когда коллекторы пришли, даже когда я ударила его на ринге, он был холоден, как лёд. А сейчас… он выглядит так, будто у него случился микроинсульт.

— Макс… — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Он делает шаг вперёд, спотыкается о пустую бутылку из-под шампанского, чуть не падает, хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Руки трясутся. Я вижу это. Реально трясутся.

— Это… это… — он хрипит, показывает пальцем на ковёр, потом на потолок, потом на меня, — это… всё… всё…

Он не может договорить. Грудь вздымается, как будто ему воздуха не хватает. Он хватается за дверной косяк, глаза бегают.

У него что? Паническая атака?

Я вскакиваю с дивана, чуть не падая от похмелья, и подбегаю к нему.

— Макс, дыши! Дыши, слышишь меня?!

Он смотрит на меня дико, как будто я — последнее, что держит его в этом мире. Потом вдруг хватает меня за плечи, так сильно, что я ойкаю.

— Ты… ты… — голос срывается, — ты уничтожила всё. Всё. Мой дом. Мой порядок. Мою… жизнь. — он задыхается, — я же уезжал всего на два дня…

Слёзы. У него в глазах слёзы.

Я впервые вижу его таким беззащитным. Миллионер, босс, тиран, который меня купил, стоит передо мной и чуть не плачет из-за пятен на ковре.

— Макс… — шепчу — прости. Это была месть. Я… я переборщила. Я не думала, что ты так…

Он вдруг падает на колени прямо посреди комнаты. Прямо в крошки. В вино. В хаос, который мы устроили.

— Я… я не могу… — шепчет он, обхватывая себя руками, — я не могу здесь… всё… всё должно быть… идеально…

Я сажусь рядом на пол, обнимаю его, прижимаю к себе. Он не сопротивляется. Даже не пытается. Просто сидит, уткнувшись мне в плечо, и дрожит.

— Я уберу, — шепчу ему в волосы. — Всё уберу. Обещаю. Клянусь. Только… дыши.

Он молчит. Только дышит тяжело, прерывисто.

Глажу его по спине и впервые за всё это время чувствую себя не жертвой, не игрушкой, не трофеем.

Я чувствую себя виноватой.

И, чёрт возьми, мне впервые за долгое время становится его жалко.

И вдруг — толчок. Резкий, сильный.

Его руки, которые только что цеплялись за меня, оттолкнули с такой силой, что я полетела назад. Спиной на пол, прямо в этот хаос из крошек, стекла и пятен. Удар вышел жёстким — затылок гулко стукнулся о ковёр, но хуже было со спиной: что-то острое, кажется, осколок бокала или край бутылки, впилось в кожу. Боль прострелила, как ножом, и я ахнула, хватаясь за пол. Теплое, липкое потекло по спине — кровь? Чёрт, кажется, порезалась.

— Ты... — прохрипел он, поднимаясь на ноги. Лицо его исказилось от ярости. Глаза горели, губы сжаты. — Убирайся.

Я моргнула, пытаясь сесть, но спина пульсировала, и мир плыл перед глазами.

— Макс, подожди, я...

— Убирайся! — заорал он, голос сорвался на хрип. — Через три часа приду, чтобы ноги твоей здесь не было. Ни твоих вещей, ни твоего кота. Ничего! Поняла?

Он развернулся и ушёл — просто вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Машина завелась за окном, шины взвизгнули по асфальту, и всё. Тишина.

Я осталась сидеть на полу, уставившись в пустоту. Спина горела, но это была не главная боль. Внутри что-то сломалось. Вина накрыла волной — такой тяжёлой, что дышать стало трудно.

Что я наделала?

Я хотела отомстить, показать, что не сломаюсь, а в итоге... сломала его. И себя заодно. Он же... он же правда заботился, по-своему, криво, но заботился. А я? Я превратила его дом в помойку, просто чтобы насолить. Как ребёнок. Как идиотка.

Слёзы потекли сами собой — сначала тихо, по щекам, потом рыданиями, которые сотрясали всё тело. Я обхватила себя руками, уткнулась лицом в колени и плакала, как не плакала даже после ухода Артёма. Плакала от вины, от боли в спине, от того, что всё пошло наперекосяк.

Не знаю, сколько так просидела — полчаса? Час? Но время шло, и три часа — это не шутка. Я вытерла слёзы, встала, морщась от боли в спине. Кровь правда была — небольшая царапина, но глубокая, и рубашка прилипла. "Ладно, потом разберусь". Собрала вещи — свои, кота. Барсик мяукнул недовольно, когда я запихнула его в переноску. "Прости, малыш, это из-за меня".

А потом набрала Веронику. Голос дрожал, но я старалась держаться.

— Слушай, у тебя есть номер клининга? Срочно. Хорошего, чтобы за пару часов всё отмыли.

— Что случилось? Ты в порядке? Голос какой-то...

— Всё нормально, просто... Нужно все убрать. Пожалуйста, номер.

Она помолчала секунду, но не стала допытываться.

— Ладно, сейчас скину. Это фирма, которую мы вызывали после корпоративной вечеринки в офисе. Они как феи — приедут, почистят, и всё как новое.

— Спасибо. Ты лучшая.

Я повесила трубку, и слёзы снова навернулись. Но плакать некогда.

Через полчаса раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла команда из пяти человек в униформе: две женщины с пылесосами и химией, трое мужчин с лестницами и оборудованием. Они выглядели как спецназ по борьбе с грязью — профессионально, быстро, без лишних вопросов. Главная, женщина средних лет с короткой стрижкой и строгим взглядом, оглядела хаос в гостиной и только кивнула: «Мы разберёмся. Три часа? Сделаем за два».

Они влетели в дом, как вихрь. Пылесосы зажужжали, тряпки замелькали, химия зашипела на пятнах. Я стояла в стороне, с переноской Барсика в руках, и чувствовала себя полной идиоткой. Они даже не моргнули на пиццу на люстре — один парень просто встал на лестницу, снял её и упаковал в пакет для мусора. Крошки, лак, помада — всё ушло, как не бывало. Дом снова сиял, будто ничего и не случилось.

Но когда дошло до «жертв» — ковра, подушек и пары стульев с обивкой, — главная подошла ко мне с планшетом.

— Эти вещи на чистку заберём. Ковёр — персидский, ручная работа, обивка — итальянский шёлк. Вернём через неделю. — она показала счёт.

Я моргнула. Сумма была с пятью нулями. Больше, чем моя зарплата за три месяца. «Дохрена» — это мягко сказано. У меня на карте было ровно столько, чтобы купить еды и оплатить такси до дома Вероники. Сердце сжалось — опять долги.

— Хорошо, — кивнула я. — Забирайте.

«Вероник, — написала. — Можешь одолжить? Сумма большая, но я верну. Через месяц. Обещаю».

Ответ пришёл сразу: «Сколько? И что случилось?»

«Ого. Ладно, перевожу. Но вечером рассказываешь всё. И никаких отмазок».

Деньги пришли через пять минут. Я перевела на счёт клининга.

Они упаковали вещи в специальные чехлы, загрузили в фургон и уехали.

Дом остался идеальным, стерильным, как раньше.

***

Как только такси подъехало — я увидела его фары через окно, мигающие в сумерках, — я собралась выйти. Подхватила переноску с Барсиком, который недовольно мяукнул внутри, и сумку с вещами. Сердце колотилось, как барабан, но я старалась держаться. "Всё, Алина, уходи. Не оглядывайся. Он сам сказал — ноги твоей здесь не должно быть". Я сделала шаг к двери, и в этот момент она распахнулась с такой силой, что я чуть не отлетела назад.

Вошёл Макс. Лицо каменное, глаза холодные, как сталь. За ним — люди, человек десять, в униформе, с пылесосами, швабрами и коробками химии в руках. Клининговая бригада, явно не из дешёвых. Главный из них, высокий мужчина с седыми висками и строгим взглядом, шагнул вперёд и спросил:

— Где убирать?

Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Барсик в переноске зашевелился, царапая лапами пластик.

— Я уже всё убрала, — ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можешь проверить. А я ухожу.

— Стоять.

Потом прошёл в дом, не глядя на меня. Шаги его эхом отдавались по коридору — уверенные, жёсткие. Я стояла, как вкопанная, сжимая ручку переноски так, что пальцы побелели. За окном водитель такси посигналил — нетерпеливый, мол, выходи уже. Но я не могла пошевелиться. Люди из клининга переминались с ноги на ногу, переглядываясь.

Через минут пять он вернулся. Лицо всё то же — без эмоций.

— Свободны, — сказал он людям, коротко кивнув. Те молча развернулись и удалились, унося свой инвентарь. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком.

Мы остались одни. Тишина повисла, густая и тяжёлая. Барсик мяукнул жалобно, и это будто разрядило воздух.

— Сама?

— Клининг, — ответила, опустив глаза. — Вызвала. Всё отмыли. Ковёр и подушки забрали на чистку, вернут через неделю.

Он кивнул, медленно, как будто переваривал.

— Извини, что ещё тут, — добавила я быстро, делая шаг к двери. — Такси приехало, я ухожу.

— Куда ты собралась?

Я моргнула, чувствуя, как ком в горле нарастает.

— Ты же сам сказал — убирайся. Ноги моей здесь не должно быть. Я и убираюсь. К Веронике.

Он вздохнул, провёл рукой по волосам — жест, который я видела у него только раз, давно, когда он нервничал по-настоящему.

— Отлично.

А после развернулся и ушел.