Глава 35 Дмитрий

Впервые в жизни я ненавижу дождь. Признаю, слишком сильная эмоция для природного явления, но мне нужно ненавидеть что-то, кроме себя самого и своего бессилия

Дождь разошёлся. Льёт так, будто небеса разверзлись и вот-вот человечество смоет с лица земли.

Похожий на бледного покойника Паша, сцепив зубы, на пределе возможностей крутит баранку. На виске пульсирует жилка, а на шее выступает испарина. Мир за окнами машины погружается во влажную дымку, в ней мечутся размытые тени, добавляя нереальности происходящему.

– Паша, спокойнее.

– Вы ж меня знаете, я всегда спокоен, – выдаёт сквозь зубы

Я нашёл этого парня много лет назад, когда он рисковал задницей на нелегальных гонках. Его выделяла не жажда адреналина, а профессионализм, умение входить в самые сложные повороты и желание заработать. Много и быстро. Такие люди мне нужны всегда, и с тех пор Паша – мой личный и самый лучший водитель.

Если кто и вывезет нас сегодня без потерь, только он.

Погода сходит с ума. Не справляются дворники, ливнёвки, и потоки воды несутся по улицам, размывают дороги, превращают их в бурлящую грязь.

– Мы тут не проедем, – отчитывается Паша, хотя я и без него вижу. – Надо в объезд, это ещё минимум полчаса потеряем.

– Езжай, как считаешь нужным.

Ещё пятнадцать минут и мы наконец выбираемся из этого дерьма.

Юрий звонит, когда до дома остаётся несколько километров, и я принимаю звонок, чувствуя, что ничего хорошего он мне не принесет.

– С Юлией Евгеньевной беда, – сообщает Юра, но я и без того чувствовал.

У дома торчит карета скорой помощи. Я задерживаю дыхание, зажмуриваюсь, и распахиваю глаза лишь, когда лёгкие сводит спазмом.

– Не тормози, Паша.

– Понял.

Ворота разъезжаются быстрее обычного, и встревоженные постовые охранники выглядывают из своей будки, синхронно вертя головами.

Себя не помню, когда выхожу из машины. Странно, что вообще двигаюсь, когда в памяти оживают все страшные картины прошлого: Юлино похищение, её лечение после, врачи, больницы, выкидыш.

Щедро поливает дождь, и через несколько минут одежда, превратившись в мокрую тряпку, неприятно липнет к телу. Я встряхиваюсь, бреду к дому, и меня впервые за много лет встречает не гулкая могильная тишина, а оживление разговоров.

Первой меня встречает Надежда. Торопится подойти, сказать что-то, но я отмахиваюсь:

– Не сейчас.

По лестнице поднимаюсь – едва не взлетаю. Дверь в некогда супружескую спальню распахнута, а внутри суета. Кто-то включил все лампы сразу, и от яркого света ломит глаза. Зажмуриваюсь на несколько секунд, привыкаю к обилию звуков в этом давно умершем доме.

– Дмитрий Николаевич… – я не знаю, кто ко мне обращается, но я жестом прошу меня не трогать. Не касаться, иначе взорвусь и тогда могу причинить кому-то боль.

В центре комнаты стоит кровать. На ней…

…лежит Юля и мне кажется, что она умерла, до того бледная и безвольная.

С меня ручьями стекает вода, но я иду вперёд, пачкая молочно-белый ковёр. Мне важно понять, что с ней. Живая? Вдовец ли я?

– Дмитрий Николаевич… – снова вездесущая Надежда.

Как только так быстро рядом оказалась? Пытается что-то ещё сказать и даже дотронуться, но я не хочу чужих прикосновений. Мне они противны.

– Юля, – говорю, потому что нужно хотя бы что-то сказать. – Юля, чёрт тебя дери!

Наверное, я кричу, но никто не обращает на меня внимания.

Вокруг жены хлопочут врачи. В комнате появляются носилки, Юлю аккуратно на них погружают, и я вдруг моргаю. Оказывается, всё это время я не мог вдохнуть, не то что пошевелиться. Только имя жены повторял, пытаясь до неё докричаться.

– Она живая? – наверное, я дурак, но контролировать себя сложно.

Усатый полноватый врач смотрит на меня устало и спрашивает:

– Вы кто?

И правда. Кто я?

– Её муж, – а что? Против правды не попрёшь.

– Муж, значит, – жуёт губу и отводит меня в сторону. – У неё черепно-мозговая травма. Хорошо, что нас вовремя вызвали.

Он не говорит, что могло бы случиться, не отправь я к Юле подмогу – это без слов ясно. Но подробности мне всё-таки сообщают, я же муж, не хухры-мухры.

Юля упала в комнате, ударилась головой о комод.

Я осматриваюсь, замечаю небольшую лужу рядом с комодом. На его поверхности – батарея пустых бутылок, а одна сиротливо валяется рядышком с пятном. Жаль, вино белое, иначе можно было бы поверить, что Юля не разбила голову в пьяном угаре, а всего лишь пролила вино.

Стоит увидеть тару, в ноздри бьёт кислый устоявшийся аромат алкоголя. Как я раньше его не ощутил?

– Она пьёт? – спрашивает Усатый, и я киваю.

Зачем скрывать, если и так всё ясно?

– Мы отвезём её в Первую больницу, – сообщает врач, но я отрицательно качаю головой.

Увы, мой статус не позволяет везти пусть почти бывшую жену в обычную больницу.

– Везите её в Третьяковскую клинику, вас примут, я договорюсь, – распоряжаюсь, вернув себе самообладание, и врач не спорит. Даже, будто бы, с облегчением выдыхает.

И в подтверждение:

– Знаете, сейчас такое время, что все больницы переполнены. Ковид, – пожимает плечами, и лицо сереет. – Даже в травме койки отдали…

– Я знаю, – останавливаю его от дальнейших излияний. – Все знают, что нынче творится.

– Хорошо, – неловко откашливается. – Эм… можно спросить?

Я лишь брови поднимаю, мол, слушаю, а врач решается:

– Вы же Дмитрий Поклонский? – неужели узнал? – Это же вы нашей станции новые кареты помогли закупить? Не врут слухи?

– Занимайтесь своей работой, – во мне нет ничего, кроме усталости. Какая разница, делал ли я добрые дела, если моя некогда любимая жена по пьяной лавочке чуть было себя не угробила?

Дело пяти минут – забронировать место для Юли в лучшей клинике области. Пока я разговариваю по телефону, жену выносят из дома. Размеренным шагом следую за носилками.

У кареты скорой помощи только врачи. Надежда стоит чуть поодаль, нервно приложив кулаки к пышной груди. Закусывает губу, а Юрий подходит к ней и протягивает термос.

– Выпей, – доносится до меня его голос, а следом сдавленное: «Хорошо».

Мне бы тоже не помешало выпить – день на редкость дерьмовый.

Только сейчас понимаю, что дождь наконец прекратился. Низкое небо заволокли тучи, но из них больше ничего не капает.

Смотрю себе под ноги, но вдруг раздаётся жуткий вопль, от которого в жилах стынет кровь:

– Дима! Где Дима?

Юля…

Она зовёт меня. И, наверное, что-то внутри меня обязано затрепетать. Только там пусто.

– Дима, мне больно. Не оставляй меня, – опять кричит, и я с леденящим спокойствием понимаю, что сегодня у меня семейный праздник. Камерное торжество.