Глава 36 Варвара

Дождь из бушующей стихии превращается в едва заметную морось и я наконец засыпаю. Проваливаюсь в тёмную бездну, в которой нет места сновидениям.

А просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Подскакиваю на кровати, жадно ловлю ртом воздух, оглядываюсь по сторонам, а в слабом свете, проникающем в окно, мелькают тени и смутные образы. Все они – мираж, фантазия воспалённого и уставшего сознания.

Может быть, к психологу записаться? Подлатаю ментальные дыры и буду как новенькая.

От страха рёбра сдавливает спазм, и я шарю по прикроватной тумбочке в поисках светильника, но рука раз за разом нащупывает пустоту. Чёрт, это же чужая квартира, тут нет лампы на прикроватной тумбочке.

Привиделось! Комната всё так же пуста, и я лишь зря навела панику. Ложусь в кровать, обнимаю ногами одеяло, но очень скоро становится ясно: заснуть уже не получится. Не сдержав страдальческого стона, спускаю ноги на пол и ёжусь от его прохлады.

Плохо ориентируясь в новой комнате, я бреду к двери, натыкаясь на разные предметы, расположение которых ещё не успела разучить. Больно бьюсь мизинцем о ножку комода – классика! С воплем подпрыгиваю, ругаюсь громко и со вкусом. Да что ж со мной?

Наверное, многовато для меня впечатлений. Всего лишь сентябрь на пороге, а моя жизнь изменилась за этот бесконечно длинный август так сильно, что впору задуматься о шутках пространственно-временного континуума. Впрочем, я никогда не была сильна в физике и её моделях, чтобы так легко об этом рассуждать.

Боль в мизинце стихает, и я осторожными шажками подхожу к двери и невольно прислушиваюсь. Кажется, в квартире кто-то есть? Вон, шуршит чем-то. Или снова показалось и это шумит в ушах? Я нащупываю выключатель, свет заливает комнату и страх отступает.

Сомневаюсь, что в жилой комплекс с повышенной комфортабельностью мог проникнуть посторонний. Но и в то, что Дима всё-таки приехал, верить отказываюсь. Не хочу надеяться попусту, устала от разрушенных воздушных замков.

Но ночным гостем всё-таки оказывается Поклонский.

Он стоит в кухне спиной к двери и, чёрт возьми, лопает утку прямо из жаровни! Я лишь несколько мгновений его рассматриваю и понимаю, как сильно ему рада.

– Она остыла, наверное, – говорю, и такое тепло по сердцу разливается. – Разогрел бы.

Дима поворачивает голову и слизывает с губы капельку жира.

– Я люблю холодную птицу, – сообщает абсолютно серьёзно, но в глазах пляшут черти.

– Тёплая всё равно вкуснее, – настаиваю, но Дима качает головой.

– Она всякая вкусная, – улыбается, полностью уверенный в своих словах.

Бросает косточку в мусорное ведро, споласкивает руки, умывается, на меня не глядя, а я чувствую его напряжение. Оно такое плотное, что можно коснуться.

Дима тщательно вытирает руки – намеренно тянет время. Подбирает слова? Не знает, что сказать и потому мучает несчастное бумажное полотенце?

На языке вертится сотня вопросов, но я не знаю, с какого начать.

С кем ты был? Что тебя задержало? Почему даже не позвонил? Зачем приехал?

Каждый из них – важный, но что бы ни сказала, всё будет похоже на истеричную сцену ревности.

– Я напугал тебя? – спрашивает, избавляясь от остатков полотенца, и в его тёплый голос хочется закутаться.

– Да, – признаюсь и ловлю на себе встревоженный взгляд, в котором на долю секунды мелькает раскаяние. – Дима, что с тобой?

Я вижу, что ему плохо. По напряжённому лицу, по бьющейся на виске жилке, по бледности лица.

– Тебя что-то мучает. Проблемы? Ты поэтому так поздно приехал?

– Поэтому. Я хотел раньше – обещал ведь. Но не вышло.

– Ты можешь поделиться… или нет, если это меня не касается.

Дима неопределённо мотает головой. Закрыв глаза, сжимает пальцами переносицу. Он всегда так делает, если мысли его не слушаются и что-то тёмное рвётся наружу.

Удивительно, насколько хорошо узнала его. Как улыбается, хмурится, кривит уголок губ в усмешке. Как сладко зевает, потягиваясь, или замирает, что-то обдумывая. Злится, радуется, смеётся от души или сглатывает комок, застрявший в горле. Его тело, движения, прикосновения сильных пальцев… так много знаю и ещё больше чувствую.

Становится страшно. Я не хотела привязываться к Поклонскому, изучать его, привыкать. Это больно! Но, господи, ещё и сладко.

– Прости, что ворвался вот так, я… короче, прости. У меня был чертовски сложный день, но я хочу, чтобы ты знала: больше всего сегодня я хотел быть с тобой. Это факт, всё остальное – суета. Но всё равно прости.

– За что?

– За то, что ты меня ждала, – обводит рукой кухню, улыбается. – Утка потрясающая. Ничего вкуснее в жизни не ел.

– В холодильнике ещё салат есть. Будешь?

Дима моргает, словно мой вопрос его из колеи выбил, а я иду к холодильнику и заново накрываю на стол. Ставлю в центр графин с цитрусовой водой, вино, тарелки, салат в красивой миске.

– Пропусти, я утку подогрею, – командую и Дима, не ожидая такого напора, слушается.

Тихо присаживается за спиной, и пока вожусь с уткой, чувствую его взгляд, горячий и жадный, скользящий по моей коже. От него внутри разгорается огонь, который рядом с Поклонским невозможно контролировал. Есть вещи, сильнее меня.

– Варя, чёрт… – он обводит взглядом накрытый стол, а я присаживаюсь на соседний стул и подпираю руками подбородок.

– Ешь, Дима. У меня немного талантов, но готовлю я хорошо.

– А ещё поёшь…

– Да то так, ерунда, – почему-то краснею. – Ешь!

– Может, я сытый? – хитро щурится.

– Сытые люди не едят холодную утку, не сняв пиджака.

Я накладываю ему в тарелку салат, отдаю вторую ножку, хлопочу, но Дима вдруг ловит меня, к себе подтягивает и усаживает на колени.

– Где ты была, Варя?

– Сегодня?

Наверное, уже донесли, где и с кем я проводила время в «Чёрно-белом», но Дима отмахивается.

– Нет… вообще. Почему только сейчас ты нашлась? Я ничем тебя не заслужил… ничем.

Вот как ему можно сопротивляться?