Глава 49 Дмитрий

– В мой кабинет нечасто заглядывают мужчины, – высокая стройная женщина едва ли старше меня мягко улыбается, но в угольно-чёрных восточных глазах застыла настороженность и тысяча вопросов, которые она не торопится озвучить. Да ей и не нужно. – Вы хотите поговорить о странном поведении своей жены.

Она не спрашивает, она более чем осведомлена о цели моего визита. Эта красивая женщина с элегантной причёской, тонкими чертами лица знает больше всех.

В её просторном кабинете пахнет антисептиком и лавандой, стены увешаны какими-то дипломами, фотографиями со встреч с именитыми коллегами, на столе идеальная чистота и одна-единственная фоторамка, повёрнутая ко мне «спиной». Наверное, на ней запечатлён самый важный человек, возможно, ребёнок.

– Мне нужны ответы.

– Вряд ли я знаю всё, что вас интересует, но в чём-то вероятно буду полезна.

Наша светская беседа была бы очень приятной, если бы дело не касалось моей беглой слетевшей с катушек жены. Я отправил на её поиски десяток машин, подключил всех спецов, до которых смог добраться, дёрнул за те ниточки, которых ни один здравомыслящий человек даже пальцем не коснётся. Но иначе не могу. Юля наворотила слишком много дерьма, чтобы я был способен спустить всё в унитаз, стерпеть и дальше жить, как ни в чём не бывало.

А пока я сижу в кабинете гинеколога, куда по доброй воле редкий мужик войдёт. Обхватив ладонями согнутую в колене ногу, смотрю в тёмные глаза собеседницы и жду. Чего только? Ощущение, что смертной казни.

Странные мысли. Но жизнь изменилась как-то вдруг и всё, во что я верил, оказалось ложью. Огромным мыльным пузырём.

– Я не думаю, что вас интересуют тонкости устройства женского организма, – понимающе улыбается, а я хмыкаю себе под нос. Протягиваю руку, беру предложенный Мариной Степановной стакан с прохладной водой и делаю жадный глоток. – Собственно, ничего не предвещало подобного развития событий. Изначально Юлия Евгеньевна всего лишь проходила комплексное обследование. Моя консультация ей была не нужна, но правила есть правила. Даже ваша супруга с её непомерным самомнением и уверенностью, что весь мир должен вертеться вокруг её желаний, не сумела противостоять.

– Какой точный психологический портрет моей супруги, – невольно мои губы растягиваются в улыбке. Марина Степановна восхитительно спокойная, переполненная таким чувством собственного достоинства, что остаётся только воспринять её как равную. – Думаю, Юля не ожидала подобного исхода, когда заходила в ваш кабинет.

– Это мягко сказано, – губы Марины Степановны поджимаются, превращая рот в жёсткую линию. – За годы практики я видела огромное количество реакций на сообщение о беременности: шок, неверие, слёзы, радость и такое счастье, что в нём можно захлебнуться. Но Юлия Евгеньевна… к ярости я была не готова.

– Она вас оскорбила?

– Она пыталась, – в глазах мелькает отблеск стальной воли. – Не знаю, на кого она злилась сильнее… возможно, на меня. Или на вас. Я предоставила ей возможность прийти в себя.

– Пришла?

– Ну, как вам сказать… она решила на меня давить. Угрожать. Потом плакала. Просила никому не говорить, дать ей возможность всё уладить. Она… – Марина Степановна бросает на меня острый взгляд, что-то в уме прикидывает и всё-таки решается: – Мне показалось, она вас боится. Вашей реакции. Если мне это и показалось странным, то не в моих привычках брать на себя полномочия духовника.

– Мудрое решение.

– После она попыталась узнать мою цену, – невесёлый смешок срывается с губ Марины Степановны. – Похоже, ваша супруга уверена, что любого можно купить. Впрочем, на моё счастье, мне деньги не нужны. Юлия Евгеньевна пыталась угрозами заставить вычеркнуть запись о беременности.

– Вам не позволили принципы? Врачебная этика?

– В том числе. Но решающую роль сыграло её активное давление. Знаете ли, я не привыкла, чтобы мне угрожали. Со своей стороны я посоветовала избавиться от ребёнка, если он её так пугает.

– А она?

– Попросила меня не всовывать свой нос туда, куда не просят, а то можно без него остаться, добавила парочку матов и, хлопнув дверью, ушла. Но потом вернулась, хорошо, что не ко мне в кабинет. У меня тут, знаете ли, отличная атмосфера, погром бы не пошёл на пользу.

– Вы, похоже, познакомились с моей супругой теснее, чем того требовал обычный медицинский осмотр.

– И не говорите, – улыбается Марина Степановна, махнув рукой, мол, чего только в жизни не случается.

– Я бы хотел за неё извиниться.

– Попросите держать всё в тайне, чтобы не порочить идеальную репутацию семьи Поклонских?

– Напротив.

Марина Степановна удивлённо приподнимает брови, а я протягиваю ей свою визитку.

– Если у вас спросят об этом инциденте, так вы и не стесняйтесь. Или если вам снова будет кто-то угрожать, позвоните.

– Хм, ну ладно, – с улыбкой забирает визитку, несколько секунд её рассматривает и прячет в ящике стола.

Разговор вроде как исчерпан, но есть ещё один момент, который мне важно узнать. Чтобы не осталось ни единой иллюзии.

– Скажите мне, как специалист. Её бесплодие…

Марина Степановна поднимает на меня удивлённый взгляд и пару раз моргает.

– Вы уверены?

– Пятнадцать лет был.

Марина Степановна поднимается из-за стола, подходит к окну, поправляет занавеску и вновь возвращается на место. Думает, а я уже, кажется, понимаю, что она мне скажет.

– Она здорова?

– Удивительно здорова, учитывая её… пагубные привычки.

Как во сне, я выхожу из кабинета Марины Степановны. Мне нужно отдышаться, но ярость клокочет в горле, требует выхода. Мне бы в лес, чистое поле. Проораться бы.

– Дмитрий Николаевич, машина готова, – Валера материализуется в коридоре, будто сотканный из темноты.

– Поиски?

– Пока безрезультатно, – отвечает после заминки, и по глазам вижу: его это раздражает не меньше, но по другим причинам. Валера ненавидит быть бесполезным.

– Пробей мне адрес того врача, который лечил мою жену.

– Тогда? – уточняет Валера, а я киваю.

Да, тогда. Я никогда не забуду его скорбную рожу, когда он, запинаясь и краснея, в сыром коридоре больницы сообщал, что моя жена никогда не сможет иметь детей. Он был дохлый и плешивый, нервный и дёрганый. Даже просил мужаться и хлопнул меня по плечу, а я чуть по стенке его не размазал за эти неуместные прикосновения. В то время я находился в таком состоянии, что мне вообще было неважно, будут ещё дети или нет. Я изнутри гнил от мысли, что наш сын погиб, а Юля едва не умерла. Я о них скорбел, а не о тех ещё нерождённых. Гипотетических.

И я нахожу этого врача. Я встречаюсь с ним, чтобы увидеть, в кого превратился некогда уважаемый человек: немощный, забитый жизнью и рано наступившей старостью мужик. Его руки трясутся и, завидев меня, он суетливо смахивает со стола в крошечной кухне налипшие на потрескавшуюся клеёнку крошки. В воздухе витают ароматы пригоревшего лука и сигаретного дыма, но в общем чисто и по-своему утно.

Он всё понимает сразу. В глазах мелькает узнавание и застарелая вина. У этого мужика есть совесть, и сейчас она его грызёт.

– Зачем? – вот и всё, что я спрашиваю.

– У меня… у меня дочка заболела. Маленькая, ей всего восемь было. А Юлия Евгеньевна… я просто выполнил её просьбу, и моя дочка выжила. Знаете, Дмитрий Николаевич, врачи тоже не всемогущи, и наших связей не всегда достаточно, чтобы вылечить тех, кто нам дорог. А в Германии её спасли. Тогда только и это было важно.

Он не унижает меня извинениями, не пытается вымолить прощения. А я и не злюсь – не на него во всяком случае. Моя жена умеет быть убедительной и щедрой, когда ей это необходимо. А врачу тогда нужны были деньги, и только в этом он виноват.

Я покидаю старика и ещё долго спиной чувствую его взгляд. Молодая красивая женщина с роскошной копной волос, стуча каблучками и кутаясь в пальто, торопится вниз по улице, улыбаясь своим мыслям. Она идёт к тем самым низким воротам, из которых я только что вышел. Но, завидев меня, останавливается, ошарашенно разглядывая наши машины. Наверное, для такого скромного района два майбаха – уже событие.

Ты и есть та маленькая девочка, которую спасли в Германии на деньги моей жены? Наверное…

Скрываюсь в салоне и, запрокинув голову, долго сижу с закрытыми глазами. Ложь, отравившая мою жизнь, спасла жизнь маленькой девочки, позволила ей вырасти в красивую женщину, спешащую к пожилому отцу. Парадокс безжалостный и беспощадный.

– Дмитрий Николаевич! – Валера трогает меня за плечо, а я даже не заметил, как он открыл дверцу машины. – Их нашли.

– Она с ним?

– Да, – в голосе Валеры только ледяное спокойствие, и я благодарен ему за это. Потому что сам я с лавиной чувств и эмоций не справляюсь. Чего только внутри не намешано: обида, ярость, злость, боль… многовато даже для меня.

– Разделить. Щенка в подвал, Юлю… в её комнате заприте. Всю прислугу домой.

– Ноги можно сломать?

– Моей жене или прислуге? – усмехаюсь, а Валера качает головой. – Не трогать пока.

И кивнув напряжённому Паше, так крепко вцепившемуся пальцами в руль, что ему наверняка больно, командую:

– Едем.

День клонится к вечеру, и впереди меня ждёт ещё много чудесных открытий.