Глава 50 Дмитрий

В этом доме давно уже главенствующий звук – тишина. Безжизненная, унылая и лишённая всяческих надежд услышать в ней хотя бы отголоски смеха или радостных разговоров. Этого монстра давно нужно было сжечь, разрушить опалённые огнём стены, утрамбовать их катком и забыть об этом проклятом месте, как о страшном сне.

Я строил этот дом, ожидая совсем другого. Хотел приезжать сюда, радуясь каждому вечеру, а теперь одно желание: разобрать эту глыбу по кирпичикам и раскидать их по всей округе.

Но сегодня тишина особенно оглушительная. Наверное, именно в такую погружается человек через мгновение после смерти.

Меня никто не встречает на пороге: прислугу распустили, охрана не путается под ногами, подвал хорошо звукоизолирован, а Юля слишком гордая, чтобы биться в закрытую дверь и молить о пощаде. Свой спектакль она ещё отыграет, пока что она выжидает. Актрисе нужна публика.

Я зажигаю все светильники в просторном холле. Обхожу его несколько раз по кругу, ища покоя в механических движениях, но снова меня одолевает то самое, почти забытое чувство, словно гнию заживо, разлагаюсь под грузом всего того дерьма, что навалилось сверху.

Щёлкнув по кнопке крошечного пульта, я жду, когда в стене проявится панель. Это хитроумное устройство было спроектировано по моему спецзаказу одним башковиным товарищем в тот момент, когда я чётко понял, и притворяться больше не имело смысла: Юля зависима от спиртного. Именно это простое в своей уродливости открытие сподвигло меня запросить подобный механизм.

На матовой и однотонной панели спустя пару мгновений проявляются сенсорные кнопки, и я ввожу код. Он меняется удалённо, для этого не нужно приезжать сюда, и я регулярно это делаю, хотя пользовался этой шайтан машиной едва ли пять раз. Оказалось, что приезжать сюда даже ради хорошего коньяка мне хочется всё меньше.

Но сейчас мне отчаянно нужен алкоголь. Хотя бы несколько глотков, чтобы унять дрожь в мышцах и немного остудить горячую голову.

Внутри стены раздаётся тихий щелчок, на панели зажигается лампочка. Несколько секунд, и распахиваются створки. За ними нахожу бутылку, хрустальный стакан и наливаю в него на половину пальцы. Взболтнув на дне янтарную жидкость, одним глотком приканчиваю коньяк и терпеливо жду, когда хоть немного станет лучше. Легче.

Всё это время, что под моими ногами дышит огнём пропасть, я старательно избегаю мыслей о Варе. Ей нельзя этого касаться, нельзя видеть меня таким. Она не должна расплачиваться за грехи, которых не совершала, а я не знаю, смогу ли справиться и не взвалить на неё хотя бы часть. Потом я постараюсь ей всё объяснить, но пока что… пока что ей безопаснее быть вдалеке от меня.

Входная дверь распахивается, и ароматный осенний ветер врывается в холл, ерошит волосы на затылке.

– Зачем вошёл? – спрашиваю Валеру, хотя и не вижу его сейчас. Но его присутствие за столько лет научился ощущать кожей.

– Дмитрий Николаевич, вы должны это увидеть. Это срочно.

– Настолько срочно, что я должен отложить мечты об убийстве?

– Боюсь, скоро поводов для убийств у вас станет больше, – и по лицу вижу: не шутит. – Позволите?

Кивком головы он указывает на пульт от телевизора.

– Ты уверен, что это необходимо? Футбол потом посмотрим.

– Уверен, – ещё один ледяной взгляд, обращённый вглубь себя, и я разрешаю взять пульт. – Я не люблю мелодраму, но вам лучше присесть.

– Ты меня пугаешь.

Я остаюсь стоять, лишь ещё немного подливаю себе коньяка. Всего лишь чуть-чуть, но вскоре, когда глаза начинают болеть от того, что я смотрю на экран и не мигаю несколько бесконечных мгновений, мне хочется напиться вдрызг. В сопли, чтобы забыть на хрен это долбанное интервью, во время которого Юля вела себя так, словно наш брак – абсолютное счастье и бесконечное удовольствие.

– Да твою мать! Сука, – реву, как кабан-подранок, и бросаю бокал в грёбаный телевизор. Осколки экрана и хрусталя смешиваются, разлетаются вокруг мелким крошевом, усеивают собой половину комнаты.

Дальше я сношу ногой столик, двигаю к стене диван, разбиваю стекло и срываю со стен картины – безумствую. Я вымешиваю зло на этом проклятом доме, и дальнейшие новости выбивают из меня всё человеческое. Я превращаюсь в животное.

Юля дала интервью. Эта сука выполнила угрозы, и я ненавижу её в этот момент так сильно, что невозможно дышать. Взлетаю по лестнице, и только там слышу сдавленные рыдания и печальный вой. Моя жена страдает, а я хочу открутить ей голову, этой мерзкой лживой суке.

Не думать о Варе, не думать! Не представлять, что было с ней, когда она увидела это видео. Тоненький голосок в моей буйной душе уговаривает бросить всё и мчаться к Варе. Утешить её, объяснить, сделать всё, чтобы она мне поверила. Но из меня сейчас так себе утешитель.

Дрожащей рукой я достаю из кармана ключ от комнаты и кое-как отпираю дверь. Перед глазами плывёт, и я сжимаю переносицу, надавливаю, но даже слабый укол боли не помогает. Снова кулаком по бедру, размашисто, сильно, но даже этот способ не срабатывает.

Юля вытирает слёзы. Она стоит в центре огромной комнаты, светлое платье струится, волосы падают на плечи красивыми волнами.

– Дима…

Это всё, что она говорит, и я чувствую плотное облако страха, исходящего от неё.

Меня окатывает волной воспоминаний. Вот она, ещё совсем девочка, стоит в ситцевом сарафане на обочине, пытается поймать попутку. Я же, совсем дурной и юный, мчу вперёд на старом мопеде и, только мазнув по Юле взглядом, влюбляюсь моментально.

Мне больше не хочется ничего крушить. Мне хочется заставить её страдать, уничтожить морально, раздавить, и я ступаю в комнату.

– Хочу тебя поздравить, – моя усмешка похожа на оскал, а лицевые мышцы едва двигаются. – Ты отлично смотрелась в кадре.

– Ты о чём?..

– А говорила-то как убедительно, – делаю один шаг в комнату, и расстояние между нами неумолимо сокращается. – Такую красивую картинку нарисовала, пасторальную. Прекрасный работящий муж, отличная верная жена. Восхитительно.

Ещё один медленный шаг.

– Ну? Что ж не радуешься? Ты проделала отличную работу, теперь общественность на твоей стороне. Только почему ты не поделилась радостью с журналисткой и всей страной? Не рассказала о младенчике, который наверняка подарит тебе счастье.

Юля растирает глаза и, вздрогнув, испуганно щурится.

– А, наверное, когда ты несла эту чушь, навешивая лапшу на уши несчастной журналистки, ты ещё не знала о предстоящей радости. Кстати, с пополнением я тебя тоже поздравляю.

Шаг.

– Не подходи! – взвизгивает, закрываясь руками, словно ударил её.

– А почему о Вадике не рассказала? Очень приятный молодой человек, на подвиги ради тебя готов.

Между нами расстояние – вытянутая рука, и я останавливаюсь, так и не сделав последнего шага.

– Если ты думаешь, что я тебя хотя бы пальцем трону после всего, то расслабься. Мне противно тебя касаться.

– Дима, я всё объясню!

– Засунь себе объяснения в задницу, – на смену буйной ярости приходит тихая злость, и я даже улыбаюсь. – Мне всего лишь нужны ответы.

Юля снова дёргается и на этот раз, рванув с места, пытается выбежать из комнаты. И ей даже удаётся распахнуть дверь, но тут её ждёт почти двухметровый барьер.

– Куда это вы, Юлия Евгеньевна? – невозмутимый Валера ловит жену и вталкивает обратно в комнату, оставляет нас наедине, захлопнув за собой дверь.

– Ты не имеешь права меня здесь держать! – кричит, пытаясь этой сценой избавиться от любых вопросов. Она кричит, так умело изображая жертву, что я даже хлопаю в ладоши.

– Это твой дом и твоя комната. А я твой любимый муж, с которым ты планируешь встретить старость. Какое удержание? Побойся бога.

– Ты понимаешь, что я имею в виду! Твои люди испугали меня, варвары! Силой сюда притащили, они…

– Нахрен села и слушаешь! Давай, а то Валера вновь войдёт, а я выйду.

– Ты мне угрожаешь? – забыв о слезах, удивлённо на меня таращится. – Ты чего, Дима? Берега-то не путай, упырь.

– Вот ты столько лет пыталась вылепить из себя даму высшего света, но наружу так и рвётся дочь грузчика из овощного.

Юля бледнеет. Этот факт из её биографии однажды ловким движением руки, с зажатыми в ней банкнотами, был вычеркнут навсегда. Жена стыдится своего происхождения, своего отца, который слишком много пил и ругался матом, и я никогда ей об этом не напоминал. Потому что вначале любил, потом уважал, а после… после не видел удовольствия в намёках, но теперь плотину прорывает.

Юля дрожит так сильно, а в глазах зажигается огонёк ненависти. Давай, дорогая, обнажи своё нутро, и тогда разговор станет продуктивнее.

– Я так много думал в последнее время, – говорю, подходя к Юлиному креслу, а жена всё сильнее съёживается, сгорая от раздирающих её эмоций. – Думал, ну как так вышло, что ты превратилась в такое чудовище.

– Это ты виноват! – выплёвывает. – Только ты один!

– Несомненно, – хмыкаю и, взяв в руки красивую вазочку тонкой работы, запускаю ею в стену. – Будешь нести эту чушь, следующая прилетит тебе в голову.

– Ты не посмеешь.

– О, ещё как посмею. Кстати, твоему Вадику по моим прогнозам уже сломали ноги и сейчас решают, что сделать: отрезать левую руку или правую. Там очень весело, а я тут с тобой прозябаю. Скучно.

Если бы люди на самом деле умели сливаться со стенами, Юля бы провернула этот фокус. Её цвет лица из бледного превращается в синюшный, после идёт красными пятнами и вновь бледнеет.

– Да плевать мне на него, – выдаёт наконец, а я киваю.

– Даже не сомневаюсь. Но когда мальчики устанут от Вадика, им захочется свежей крови.

– Ты моральный урод, – ахает, а я начинаю рассматривать свой рукав, нарочито не глядя на Юлю, но и не выпуская её из поля зрения. – И после этого ты удивляешься, что я нашла утешение в объятиях милого мальчика Вадика, который так преданно на меня смотрел и глотал слюни? Да после тебя, Поклонский, даже с макакой жить приятнее! Ты же чудовище!

Она заводится, лепит всё в кучу, и я жду того момента, когда из неё польётся правда. Юля плюётся оскорблениями, а я делаю вид, что прислушиваюсь к шуму.

– Надо же, как милый мальчик Вадик вопит громко. Даже здесь слышно. Наверное, ему очень больно. Хочешь, и тебе так же будет?

Юля открывает рот, захлопывает его, а в глазах настоящий ужас.

– Не нервничай, милая, а то ребёнку навредишь, – улыбаюсь, как мне кажется, очаровательно, а Юля вздрагивает, становясь будто бы меньше ростом. – Ты радоваться должна! Чудо такое! Столько лет бесплодия, а тут опа и младенчик. Береги его, может, он станет твоим последним утешением.

– Это всё тупая докторша! Я бы аборт сделала, никто бы ничего не узнал, но она слишком много вынюхала, стерва. И всё записала, надо же. Старательная аж тошно. Что-то о врачебной этике заливала, паскуда, от бабок отказалась. Я ей много предложила, очень много! Не взяла… честная! Но я поняла, Дима. Я по глазам её хитрым увидела, что она обо всём выложит тебе при первом же удобном случае.

– Что, непривычно иметь дело с неподкупными врачами?

– Почему ты меня в обычную больницу не отвёз? В той все отвратительно честные.

Я чувствую аромат паники. Юля боится до одури, и это делает её глупой, развязывает язык.

Замолкнув, разглаживает рукава светлого платья. Мёрзнет, ёжится, глядя куда-то в сторону.

– Ты меня всё равно убьёшь, я поняла это, – говорит тихо, и мне приходится напрячься, чтобы расслышать каждое слово. – Какая уже теперь разница? Перед смертью же положено каяться, а ещё я хочу увидеть, как от моих новостей перекосит рожу самого Дмитрия Поклонского.

– О чём ты?

Подсознание вопит: не дай ей ничего сказать! Закрой ей рот, пусти пулю в голову, сверти шею, но не дай ей сказать самого главного. Но Юля уже говорит:

– Ты так ничего и не понял, милый мой муж? Так ничего и не понял… всё узнал, а до основного не докопался. Ничего, пора восполнить последний пробел. Тогда, пятнадцать лет назад, мой сын…

– Наш сын.

– Нет, Димочка, мой сын. Он никогда не был твоим.

Мир вдруг, качнувшись из стороны в сторону, превращается в кровавое пятно. О чём говорит эта обезумевшая баба? В смысле не мой сын?

Порыв броситься на Юлю и сдавить в кулаке её шею, невыносим. Собираю остатки воли – жалкие крошки – и удерживаю себя за шаг до катастрофы.

«Баб бить нельзя. Слышишь, Димка? Никогда не трогай их даже пальцем, даже если выведут окончательно. Ты мужик, понимаешь? Мужик не бьёт баб», – звучит в голове голос отца. Он был жёстким ублюдком, но кое-какие правильные постулаты он вбил в мою голову.

– Юля, подумай ещё раз, прежде чем говорить дальше.

Но жена отмахивается, словно я мешаю ей делиться сокровенным, а я сглатываю вязкую слюну, от которой тошнота подкатывает к горлу.

– Не перебивай! Я же каюсь, – улыбается мечтательно, а взгляд уплывает в невидимые дали. – Ты так долго шёл к успеху, у нас так мало было денег… Я устала от тебя, от твоей работы. Тебя почти никогда не было дома!

– Я же пытался, я работал ради нас…

– Да, Дима, ради нас. Но пока ты старался, проходили мои лучшие годы. Я хотела жить полной жизнью, а не ждать тебя у окошка в надежде, что когда-нибудь ты станешь богатым и обеспечишь мне тот уровень, которого я достойна. А когда твои дела пошли в гору… я встретила человека. Он… мне казалось, что он любил меня. Тогда мне так казалось.

Юля мрачнеет, трёт кончик носа и ёжится так, словно в комнату залетел арктический ветер.

– Он тебя бросил?

– Это уже неважно. Но я любила его, и нашего ребёнка. Это был его сын. Вот такие новости. Надеюсь, они сделали тебя счастливее, хотя куда уж больше. Да, Поклонский?

Потом! Потом я подумаю над всем этим, пока что нужно как-то жить. Существовать в пределах предложенной реальности. Я задал ещё не все вопросы.

– Ты поэтому столько лет меня мучила? Потому что из-за меня потеряла ребёнка от того человека? – слова режут горло острым ножом, в глаза словно горстью песка бросили. Часто моргаю и впервые готов разрыдаться, как девчонка.

Потом!

– Наверное, – пожимает плечами. – Из-за твоего холдинга меня похитили, я потеряла ребёнка… утратила единственную ниточку, которая связывала меня с тем человеком. Я так ненавидела тебя и случайно придумала этот план. Купила врача, он вприпрыжку побежал выполнять мою просьбу. Я хотела, чтобы тебе тоже было больно. Но сейчас всё это уже не имеет значения.

– Уже ничего не имеет значения…

– Потом я поняла, что держать тебя на крючке чувства вины – наслаждение. Ты так забавно метался все эти годы. Главное было не забывать подбрасывать дровишек. Я нашла повод тебе отомстить.

– Почему ты не согласилась на развод?

– Чепуха! Я хотела видеть, как ты корчишься от чувства вины. Это было забавно.

Она уже не пытается заплакать, вырваться. Она не хочет бороться. Она вываливает на меня всю эту гниль, упиваясь реакцией.

– А сейчас, если хочешь, можешь меня убить. Мне плевать.

Ой, ли. Что-то не верится.

– Ты, Юля, не человек. Ты гниль.

Лишь плечами пожимает, следя за мной цепким взглядом. Страх из него никуда не делся – его так много, что в нём можно плавать, как в бурном море, но Юля пытается казаться хладнокровной.

– Ты боишься меня?

– Вот ещё, – фыркает, а я присаживаюсь на корточки напротив.

– Твой дружок наверняка сдох уже. Хочешь на него посмотреть? Тебе понравится, ты очень кровожадная женщина.

– Нет, – качает головой, а я крепко держу её за руки. Рывком поднимаюсь сам и поднимаю Юлю. До двери десяток шагов, и мне приходится чуть не волоком тащить за собой жену.

Я выталкиваю её за дверь, Юля бьётся бедром о косяк, цепляется за него свободной рукой, но я сильнее. В итоге она падает, а я напоминаю, нависая над ней:

– Тебе же плевать на него, ну. Так сходи и посмотри, что из-за тебя случилось с человеком.

– Дима, я не хочу! – отползает, но далеко не убежать. – Нет! Пожалуйста, не заставляй.

– Не упирайся, милая, ты должна посмотреть на то, что тебя ожидает. Нужно попрощаться с Вадиком.

Провоцирую её, ожидая выплеск истерики. И Юля меня не разочаровывает:

– Отпусти меня! – орёт, впадая в истерическое безумие, и крик её превращается в скулящий вой. – Дима, пожалуйста! Я всё сделаю, что ты захочешь, но не убивай меня. Пожалуйста

Внутренний таймер щёлкает: созрела.

– А теперь слушай, если хочешь, чтобы твоя красивая голова не улетела этой ночью в кусты.

– Я всё сделаю, обещаю. Клянусь! – вопит, обезумев от ужаса.

– Тогда, Юлия Евгеньевна, прошу пройти за мной в кабинет. Поговорим, наконец, как взрослые люди.

Она подписывает документы на развод. Соглашается со всеми пунктами, даже не слушая их. Ни во что не вникает, никуда не лезет. Просто делает, что говорю, болтая головой из стороны в сторону. От любого звука вздрагивает, и в некоторых местах подпись дрожит, но всё равно остаётся достаточно чёткой.

– Если ты только посмеешь выдать своего ублюдка за моего… – угрожаю, и от очередного громкого хлопка Юля подпрыгивает на месте.

– Нет-нет, Дима, нет, я всё понимаю, – её окончательно покидает решимость, когда в кабинет входит Валера. Он вытирает что-то красное с кулаков и недобро щерится, глядя на неё немигающим ледяным взглядом.

– Это… это кровь? – взвизгивает Юля, а Валера смеётся.

– А то!

Он демонстративно бросает тряпку на пол и, прикрыв за собой дверь, уходит.

– Валера разошёлся, – качаю головой и ногой отбрасываю тряпку. – Гадость.

Юля выполняет ещё одну просьбу, покорная и готовая на всё, лишь бы её не постигла участь Вадика. Она даже не спорит. Лишь решительно закусывает губу, я заставляю её записать ещё одно видео. Частное, без софитов и личного гримёра. Просто Юля и камера, один на один.

Глядя в экран, Юля рассказывает обо всём: об обмане, фальсификации и подтасовке фактов. О чужих детях в её животе и придуманном бесплодии. О случившемся разводе и невозможности сохранить то, что давно уже не является семьёй.

Это не для журналистов, хотя Юля знает: в любой момент я отдам им запись, стоит ей хоть на километр ко мне приблизиться. Но в основном это для Вари. О ней я думаю даже тогда, когда ничего, кроме ярости, не испытываю.

Юля, дрожащая и опустошённая, садится в машину Валеры, и тот подмигивает ей, вызывая новый приступ ужаса. Я знаю, что она больше никогда не появится в моей жизни, не после того, что пережила сегодня.

Машина трогается с места и медленно покидает территорию. Лишь раз уже бывшая жена оборачивается, мазнув по мне растерянным взглядом. Прощай, Юля.

Прощай навсегда.