Глава 53 Дмитрий
Я знаю, что не увижу в квартире Варю, но её аромат чудится в каждой комнате. Он витает в воздухе, клубится в тёмных уголках и самый отчётливый – в спальне.
Останавливаюсь на пороге, втягиваю носом воздух и закрываю глаза. Я найду тебя, где бы ты ни спряталась. Просто дай мне время. И себе, чтобы хоть немного отойти.
В квартире царит тишина, но она не давит на плечи. Ощущение совершенно другое, отличное от атмосферы проклятого дома, по ошибке названного моим.
Эта тишина успокаивающая. В квартире так много Вари и её следов, пусть сейчас она решила исчезнуть из моей жизни.
Я нарядился, как жених на свадьбу – самому смешно. Когда накануне приводил себя в порядок, казалось важным выглядеть хорошо: идеального кроя пиджак, кипенно-белая рубашка, стрелки на брюках, до блеска начищенные ботинки и сбритая наконец щетина. Вошёл в эту квартиру, как новая копейка, хотя знал: Вари здесь нет. Но не вовремя проснувшийся во мне влюблённый рыцарь хотел сверкать перед своей дамой самыми новыми доспехами. Даже если мне бросили в лицо перчатку.
Мой телефон так и лежит на тумбочке. Десяток уведомлений о пропущенных звонках, сотня сообщений. Я смахиваю с экрана неважные, оставляю только Варины. Их много и в каждом чудится отчаяние.
Вспышка ярости на мгновение ослепляет. Перевожу взгляд на лежащую рядом увесистую папку – подписанные документы на развод. Но захочет ли Варя услышать меня?
Смахиваю с глаз ненужную влагу – я стал слишком сентиментальным. Вчитываюсь в каждое сообщение, глотаю горькую слюну.
Варе больно, и это меня уничтожает окончательно.
«Нам нужно поговорить», – гласит первое.
Оно пришло спустя час после выхода интервью. Моя девочка…
«Молчишь?»
«Молчи уж…»
«Иди к чёрту, Поклонский. Никогда больше не появляйся!».
«Ненавижу тебя».
«Ты хотя бы жив?»
«Ты точно жив, я проверила! Или нет? Но ты же Поклонский, о твоей смерти узнали бы все газеты».
«Эх… Ладно! Я спать ложусь и ты ложись. Слышишь? Люби свою жену и никогда ей не изменяй. Она у тебя хорошая».
И после этого тишина – уже несколько часов как. Я присаживаюсь на край кровати, набираю номер Вари, хотя больше чем уверен: никто мне не ответит. И оказываюсь прав: мой номер вновь добавлен в чёрный список.
В этот раз она меня так просто из бана не достанет. Ну что ж, я был готов к такому повороту.
Закрываю глаза, сжимаю пальцами переносицу, проясняю мысли через боль. Где ты, Варя? Куда сбежала? К родителям? Сестре? К друзьям уехала? За время моей тобой одержимости я выучил наизусть все адреса, на которых ты бываешь, всех близких твоих узнал, пусть и заочно.
Наверное, я сталкер, ну и чёрт с ним.
Проходит, наверное, час прежде, чем я поднимаюсь с кровати. Всё моё намеренное спокойствие осыпается пеплом вокруг ног, а на лице выступает испарина. Надо умыться. До ванной дохожу в сумрачной темноте коридора, вхожу в тёмную комнату, сбиваю ногой корзину. Кучка гигиенического мусора вываливается под ноги, я включаю свет и, присев на корточки, сгребаю всё обратно в ведро.
В руку тычется что-то твёрдое. Острые края незнакомой коробочки врезаются в ладонь. Какое-то лекарство? Варя чем-то болела?
Вспоминаю, как дурно она чувствовала себя в последнее время. Что-то её мучило, но она так и не поделилась.
Коробочек несколько – штук восемь. Названия, написанные на коробке, утекают из сознания, но что-то подстёгивает рыться дальше. Как последний бомж я копаюсь в мусоре. Не пропитания ради, а ответов для. В этой корзине кроется что-то важное, и я отчаянно ищу подтверждение собственным догадкам, от которых плавится мозг.
Их восемь штук. Тонких полосок пластика, на которых… по две полоски. Забавная тавтология. Такие штуки в романтическом кино барышни оставляют поутру на раковинах в надежде, что мужик в перерывах между бритьём и чисткой зубов найдёт, всё поймёт и обрадуется. Тесты на беременность.
Восемь штук и каждый положительный.
Ногой отпихиваю всё остальное, в руке остаётся только пачка доказательств того, что Варя сбежала, имея под сердцем ребёнка.
«Это был только мой сын, Дима. Ты никогда не был его отцом», – звучат в голове ехидные слова Юли.
Не мой сын.
Тогда был не мой. А сейчас?
Я внимательно рассматриваю тесты. Вглядываюсь в каждый, ищу ответы и прислушиваюсь к собственной интуиции. Только могу ли ей верить? После двадцати лет кромешной лжи могу ли себе доверять?
Варя беременна – это факт. Но…
Это же Варя, шепчет тонкий голосок в голове. Она не Юля, Варя не подлая. Она чистая настолько, что мне больно за неё – такую хрупкую, беззащитную.
Перед глазами возникает рожа Леонида. Он был её женихом, эти две полоски вполне могут оказаться его ребёнком. Почему нет? После всего, что я узнал сегодня, имею право сомневаться.
Но, мать его, это же Варя! Если я сейчас поверю, что она похожа на Юлю, лучше пустить себе пулю в лоб. Прямо в этой квартире и будь что будет.
В любом случае, даже если ребёнок не мой – на этой мысли тело сводит судорогой – ладно! Даже если он не мой, я должен увидеть Варю и узнать всё от неё. Глядя ей в глаза спросить. Варя мне не соврёт, я всё по глазам увижу.
Половина ночи уходит на то чтобы найти Варю, но в итоге я узнаю адрес. Прогнав на выходной Пашу, отказавшись от услуг Валеры, я сажусь в машину и двигаю на восток – к деревне, где живёт бабушка Варвары. Глава 54 Варвара
Тяжёлый беспокойный сон прерывается приступом тошноты. Я кое-как надеваю выданный бабушкой халат, несусь к выходу и так, перемахивая через три ступеньки порожка, бегу через сад в уборную. Господи, неужели бабушка в каждую из пяти своих беременностей преодолевала такую полосу препятствий, мучаясь токсикозом? А если так каждое утро? И несколько недель подряд?
Лишний повод восхититься этой замечательной женщиной, которая ещё долго вчера меня баюкала, проявив небывалую для неё нежность.
Облегчение приходит спустя несколько минут. Привожу себя в порядок: приглаживаю растрёпанные во сне волосы, вымываю лицо ледяной водой из огромной бочки, стоящей под старой сливой. Плоды давно убраны, листья местами пожелтели и вот-вот упадут на землю ярким ковром.
Тук-тук-тук…
Мерный стук доносится откуда-то слева. Прислушиваюсь. Ритм отдаётся в ушах, вызывает любопытство. Кто-то из соседей наверняка начал заготавливать дрова на зиму, и в прохладном утреннем воздухе звуки слышатся с удивительной чёткостью.
Кутаясь в халат, я огибаю куст смородины, прохожу мимо уснувших на зиму лилий.
Тук-тук-тук…
Между пяткой и задником обуви попадает мелкий камушек, я подпрыгиваю на месте, громко ойкаю и трясу ногой, крепко держась за шероховатый ствол абрикосы. В кустах сидит незнакомый кот. Привлечённый, как и я, шумом, он выглядывает, прячась в голых ветках. Белоснежные усы на чёрной морде воинственно топорщатся. Следую за его настороженным взглядом и… чуть было не падаю в обморок.
Поклонский.
Вначале я вижу только его задницу, туго обтянутую брюками. Дима стоит ко мне спиной, низко наклонившись за очередным поленом. Мощным плавным толчком он выравнивается во весь свой немаленький рост, пристраивает деревяшку на колоде – ею пользовался ещё мой дед. На ней сбоку глубокая трещина, но бабуля утверждает, что эта штука нас всех переживёт.
На рубашке, чуть пониже шеи, проступают влажные пятна, сквозь них светится тёмный контур татуировки. Косые солнечные лучи выделяют пряди волос, делая их бронзовыми. Я залипаю на это виденье – наверняка сон.
Наслаждаюсь, а Дима снимает с себя испорченную рубашку и бросает её куда-то в кусты мятой тряпкой. Я не понимаю… я сошла с ума?
Мелькает лезвие огромного дедовского колуна, раздаётся свист. Мышцы на широкой спине напрягаются, бицепсы выделяются сильнее, а в узкой выемке над позвоночником блестят бисерины пота.
Дима колет дрова. Взмахиваю перед лицом рукой, но новый приступ тошноты отвлекает от размышлений, и больше ни о чём думать не могу. Да что ж такое! Почему моя беременность не могла быть лёгкой, без вот этих вот моментов? Хоть в чём-то же мне должно было повезти.
Пока вновь умываюсь, убеждаю себя в собственном безумии. Иначе как объяснить картину, увиденную до этого?
Но привычное уже «тук-тук-тук» через равные паузы обозначает границы реальности. Поклонский здесь, во дворе моей бабушки, а я, сонная, бледная и взъерошенная, совершенно не готова к встрече с ним. Да я вообще к ней не готова! Но Дима разве спрашивает?
Осматриваю свой наряд: удобный тёплый халат в крупный горох, полосатые носки, стёртые на пятках тапочки. Отличный вид, если бы нужно было играть маргинальную особу в сериале. Надо переодеться! Или залезть на чердак и спрятаться там, пока морок не рассеется, и Дима не растворится в воздухе. Когда-нибудь у него закончатся поленья, и он уедет к своей жене, любящей и преданной.
Во мне закипает злость. Эгоистичная, иррациональная, она бьёт в голову, и я готова кого-нибудь ударить. Быстрее в дом, скорее в свою комнату! Спрятаться, пока действительно не наделала глупостей.
И я бы почти добралась, я бы успела, если бы Дима не преградил мне дорогу.
Большой, идеально выбритый, обнажённый по пояс, с растрёпанными от тяжёлой работы и ветра волосами, он стоит напротив. Аромат его тела проникает под кожу, будит самые низменные инстинкты. Сладкий трепет проходит по телу, я не могу его контролировать. Стоит посмотреть на Поклонского, увидеть его глаза, как меня сносит волной самых разных эмоций: глубинной тоской самки по своему самцу; болью разбитого в щепки сердца; обидой и плотским желанием, с ним невозможно бороться; страхом будущего и нежеланием оставаться без Димы. Невозможностью без него быть. Ещё немного и я соглашусь остаться рядом в любом качестве: любовницы, наложницы, случайной подруги… да что ж это такое!
Гордость, ау! Где ты?
– Ты что тут делаешь? – не могу придумать ничего лучше этого вопроса. – И где бабушка?
– Она ушла к соседке, – махнув рукой за спину, он так и стоит напротив, не шевелясь. Возвышается каменной скалой, пышущий жаром и сдерживаемым огнём.
– А ты пробрался в дом и решил наколоть дров?
– Меня впустили, – усмехается, но очень по-доброму, даже мечтательно. – У твоей бабушки потрясающий чай. И варенье.
– Чай? Варенье? Что вообще произошло, пока я спала?
От удивления я даже забываю, что злюсь на него. И об одежде своей – этот наряд не годится для гордой встречи с человеком, который врал мне, даже не думая разводиться. От воспоминаний о том интервью меня снова окунает головой в тоску, и я ёжусь, готовая защищать себя и ребёнка в своём животе.
– Варя, нам надо поговорить, – протягивает ко мне руку, но я отшатываюсь.
– Нет, Дима… уйди, пожалуйста. Я не могу пока, не сейчас.
Бормочу неразборчиво, мотая головой. Боюсь смотреть на Поклонского, боюсь увидеть в его взгляде что-то такое, от чего уже не оправлюсь. Не хочу, чтобы он мне вновь врал…
– Уезжай, я прошу тебя.
– Нет.
Мне удаётся как-то вывернуться. Я огибаю Поклонского, несусь в сторону дома, но он нагоняет меня, хватая за плечи. Не больно, но если дёрнусь, он припечатает к своей груди – я знаю это, чувствую.
Его прикосновения жгут. Носом в мой затылок, дыханием наполняет грудь, моим запахом. Рукой обхватывает поперёк груди, прижимает к себе, а я задыхаюсь от острой смеси ароматов: убранных на осень полей, догорающих костров, укрытых туманом озёр и голой кожи, горячей, как адская печка.
Татуированная рука, узор на которой я так любила рассматривать, держит крепко, но столько нежности в этом прикосновении, столько силы. На глазах выступают слёзы, и я смаргиваю их, загоняя поглубже тоску по этому мужчине, так внезапно занявшему собой всё моё жизненное пространство.
– Я тебе должен всё объяснить.
– Я всё и так знаю, – исступлённо дёргаюсь, и Дима меня отпускает.
Пылая гневом и болью, страхом и виной перед другой женщиной, я резко разворачиваюсь к Поклонскому, и длинные пряди хлёстко бьют по лицу. Но я ничего не замечаю и ничего не вижу, кроме его горящих глаз.
– Уходи и больше никогда не возвращайся.
– Я тоже всё знаю, – говорит и, склонив к плечу голову, смотрит на меня. – Ты беременна.
Меня пронзает догадка: он нашёл тесты. Они так и остались в мусорной корзине. Теряю бдительность, и Дима снова оказывается рядом.
– От меня, – кладёт руку на мой живот, прожигает прикосновением большой ладони через плотную ткань халата.
В меня вселяется чёрт, толкающий на всякие глупости. Во мне говорит обида и растерянность.
– Это не твой ребёнок, Дима. Не твой! – кричу, пытаясь защититься от всего, что говорила его жена, от горящих на подкорке обидных комментариев, шепотков коллег, сочувствия и насмешливых взглядов. От лицемерия и лжи мужчины, с которым так неожиданно срослась душой.
– Тест ДНК всё покажет, но я и без него всё знаю. Это мой ребёнок, а ты моя женщина.
– Ты женат! – кричу, мысленно проклиная себя и его. – Ты не собираешься разводиться. Так что это только мой ребёнок, Дима. Только мой. Ладно-ладно! Я разрешу тебе с ним видеться, ты отец. Но он всё равно мой!
– Можешь и дальше себя обманывать, Варвара.
– Это я себя обманываю? – бью его кулаком по плечу. – Это интервью… оно… да как ты мог?!
В голове всплывает та часть интервью – я старательно загоняла вглубь сознания, игнорировала до этого всячески. Но сейчас, когда Дима смеет меня трогать, слова его жены взрываются в голове.
Кажется, её спросили о детях, а она, печально посмотрев в сторону, сказала, что после смерти их малыша, она не может уже забеменеть. А потом посмотрела в камеру и сказала, словно бы ни к кому и только ко мне обращаясь: «Если бы Дима на стороне завёл ребёнка, я бы его приняла, я бы могла воспитать его, как своего».
Липкий ужас поднимается со дна души. А что если… а что если Дима специально это всё? Я читала однажды о женщине, забеременевшей от состоятельного мужчины, хронически женатого и респектабельного, а тот отнял у неё младенца и стал воспитывать вместе с супругой.
– Я не отдам тебе ребёнка, – это во мне говорит истерика, превратившая меня в безумицу.
Я снова срываюсь с места и убегаю в дом. Где же бабушка? Почему ушла и оставила Поклонского в своём дворе? Меня с ним оставила? Она же знает!
В доме пахнет лавандой и вишней. Я прячусь в кухне, зябко кутаясь в тёплый халат, но Дима вновь меня нагоняет.
– Набегалась? – в глазах отблески бушующего пламени. – Не надоело?
Он берёт с полочки папку (её вчера точно там не было), и со злостью швыряет её на стол. Вздрагиваю, обнимая себя за плечи, и меня натурально трясёт от эмоций.
Дима обхватывает ладонью мой затылок, прижимает к себе и держит так крепко и бережно, что я задыхаюсь от желания раствориться в этих объятиях и оттолкнуть. Но моих сил хватает только на то, чтобы всхлипнуть.
Поклонский целует мои волосы, гладит по плечам, всё ещё раздетый, всё ещё дикий в своей тоске и ярости.
– Я люблю тебя, Варя, и я никогда тебе не врал. Никогда.
От того, что он так вдруг признаётся мне в любви, теряю дар речи. А папка лежит на столе, манит к себе прикоснуться. Дима кладёт ладони на мои щёки, целует страстно, лишая воли и дыхания. Вливает свои эмоции в меня, забирает мои – мы как два сообщающихся сосуда не можем быть порознь.
– Люблю тебя, – повторяет и наконец отпускает, словно ему больно меня касаться.
– Что это? – почти задохнувшись, я всё-таки нахожу в себе слова.
– Открой, – бросает, а на виске бьётся синяя жилка. – А я пока пойду покурю. У меня за последние сутки превышен лимит терпения. Мне нужно остыть.
Он выходит из кухни так резко, что я не успеваю ойкнуть. Оставляет меня наедине с папкой, и я раскрываю её, не зная чего ожидать.
Документы на развод. Подписанные. Настоящие. А ещё записка. Ровным аккуратным почерком – в нём чувствуется нажим и сила – написано всего несколько фраз:
«Я хочу начать жизнь с чистого листа. Без прошлого, только в настоящем и ради будущего. С тобой, ребёнком и всеми детьми, которых ты ещё захочешь мне родить. Любые сплетни утихнут, злые голоса найдут другую жертву. Но если ты будешь со мной, на это будет плевать. На всё будет плевать, если каждое утро я буду видеть твоё лицо.
Прости меня, Варя. За Юлю, за журналистов. Внезапно навсегда твой, Поклонский».