Эпилог Дмитрий

Зима.

На кладбище тихо, и только колючий зимний ветер треплет волосы и забирается под воротник пальто. В небольшой роще, ажурной каймой опоясывающей погост, шуршат, соприкасаясь, голые ветви. Острыми иголками они царапают невозможно чистое небо, не оставляя на нём ран.

Я только на мгновение закрываю глаза, но тут же распахиваю их, вглядываясь в неказистый надгробный камень. На нём чужое имя, чужая дата рождения и только дата смерти – Юлина.

Она попыталась изменить в себе всё: место жительства, имя, возраст. Отмотала пять лет, словно так можно стать моложе. Только привычки так и не изменила, и в итоге её жизнь накрылась могильной плитой. Её лечение ожидаемо не помогло, и Юля погибла, возвращаясь однажды с какой-то вечеринки. Уж не знаю, где она нашла этих лихих друзей, но, наверное, это не сложно – влиться в дурную компанию.

За спиной шуршат шаги. Я узнаю их, но молчу. Нам со Стасом давно уже не нужны слова, чтобы понимать друг друга.

Подавшись вперёд, Стас кладёт на ледяной камень несколько цветов, перевязанных чёрной ленточкой. Искоса бросаю на него взгляд, удивляюсь, как сильно он изменился за несколько месяцев – почему-то только сейчас замечаю, что он отрастил бороду, а на лице появилось несколько новых, более жёстких, морщин. Они делают его не старше, но суровее, холоднее.

– Всё-таки вино её прикончило, – философски замечает и кладёт руку на надгробье. – Кто бы мог подумать, что хорошая девочка Юля сгорит так быстро.

– Мы с тобой, наверное, единственные, кто помним её по-настоящему хорошей девочкой.

– Была ли она такой хоть когда-то?

– Мне хочется верить, что да. Тогда, на той дороге, где я встретил её впервые, мне она показалась чудесным ангелом.

Снова молчим. Небо затягивает светло-серыми тучами, и вскоре на плечи падают первые снежинки. Как маленький, я высовываю язык и ловлю им снег.

– Ты знал, что я в неё тогда тоже встрескался? – тихо смеётся Стас, подставляя снежинкам руку. – Ага, как дурак, не мог на неё наглядеться. Даже грешным делом хотел у тебя её отбить. Слава богу, быстро прошло.

– Я тоже побуду плохим другом и скажу, что лучше бы отбил.

Усмехаюсь и, присев на корточки, поправляю возложенные нами цветы. Поднявшись, достаю из кармана сигареты, закуриваю одну и всовываю в землю рядышком с надгробием. Вторую отдаю Стасу, третью оставляю себе. Мы курим в полной тишине и кажется, что нам снова по восемнадцать: Юлька ещё не успела отравить большую часть нашей с ней жизни, я не совершил множество грехов, а Стас не разочаровался в жизни и женщинах, не заледенел сердцем. Сможет ли его хоть кто-то отогреть?

Я вижу в летящем вверх сигаретном дымке женскую фигурку, хрупкую и беззащитную. Она кружится, и юбка простенького летнего платья надувается колоколом. Смеётся, порхая бабочкой, обнимает меня за шею и шепчет о вечной любви.

– Она так много наворотила за свою жизнь, но я больше на неё не злюсь, – признаюсь, между глубокими затяжками.

– Что толку на мёртвых злиться, да?

– Твоя правда.

– Ладно, я тебя в машине подожду, – Стас кладёт мне руку на плечо и слегка сдавливает. – Не торопись.

– Нет, пойдём уже. Мне уже нечего здесь делать.

Стас снова коротко сжимает моё плечо, избавляется от окурка. В полной тишине мы покидаем скорбное место, где нашла последний приют женщина, с которой я когда-то планировал провести свою жизнь. Так странно… сказал бы мне тогда, что я испытаю облегчение от мысли о её смерти, не поверил бы. Но факт остаётся фактом.

В машине мы занимаем задний диван, Стас по привычке утыкается носом в телефон, быстро печатает и мне что-то подсказывает, что занимается он далеко не делами.

И я озвучиваю то, о чём догадался совсем недавно:

– Это женщина?

Стас встряхивает головой, смотрит на меня, не мигая, потирает заросший бородой подбородок.

– С чего ты это решил?

– Ну… – взмахиваю рукой, но Стас так пытливо на меня смотрит, совершенно серьёзно ждёт ответа, что мне приходится пояснить: – Ты постоянно где-то пропадаешь, куда-то ездишь… вот я и подумал…

– У меня есть дела, в которые я не собираюсь посвящать даже тебя, – бросает почти рассерженное, отбрасывает телефон и утыкается в окно.

– Вот чего ты завёлся? Ты свободный мужчина, тебе всего сорок лет, чего вдруг ты должен ставить на себе крест?

Сидящий за рулём Паша ловит мой взгляд и усмехается. Стас же молчит, яростно разглаживая несуществующие складки на брюках.

– После Насти… я разучился доверять. Постоянно ищу подвох даже в простой улыбке.

– Но тебя к ней тянет?

Стас только вздыхает и, положив голову на стекло, молчит.

– Посмотри на меня, Стас. Да посмотри ты, придурок! Ты же умный и взрослый, ты должен понимать, что они все разные. Думаешь, та другая такая же, как Настя? Чепуха. Если бы так было, со мной не случилась бы Варя.

– Я ничего не думаю. У меня мозги отключаются, когда я её вижу. А это плохо, Дима, это очень плохо.

Стас не называет имени своей загадочной незнакомки, а я не хочу лезть. Прелесть нашей дружбы в том, что мы умеем вовремя остановиться, не сорвав с другого шкуру, чтобы под неё влезть.

– Катастрофа это, Дима, – морщится, как от зубной боли.

– Это нормально, – толкаю его в плечо, и Стас хмурится, даёт мне сдачи. Мы, как в далёком детстве, развлекаемся взаимными тумаками, и вскоре друг чуть веселеет.

Когда наш с ним родной город вырисовывается вдалеке контурами высоток, и его неутихающий гомон проникает сквозь стёкла машины, Стас, вспомнив что-то, говорит:

– Слышал, что Баринов женится?

О суслике я думать забыл, а он вон, женится. Надо же, даже без бабок и перспектив этот утырок умудрился кого-то окрутить.

– И что ж за идиотка снизошла до этого почти бомжа?

Стас усмехается, и по злому блеску его глаз понимаю: мы оба знаем эту идиотку.

– Да ты что? – я давно не был настолько удивлён.

– Настя продала то, что ей осталось при разводе, и рванула к нему, – с деланным равнодушием говорит Стас, рассматривая свои руки.

Я вглядываюсь в его лицо, пытаюсь уловить там малейшие признаки обиды, непрошедшей любви, ревности. Но Стас подчёркнуто спокоен, даже равнодушен.

– Не знаю… странно, – задумчиво говорит Стас, глядя в окно. – Мне казалось, я так сильно её люблю. А потом как отрезало. Веришь, сейчас я даже с трудом могу вспомнить её лицо.

– А не её лицо вспомнить можешь?

Стас бросает на меня хмурый взгляд и качает головой:

– Провокатор ты, Дима. Оказалось, что не проблема вспомнить то самое лицо. Самая большая трудность его не вспоминать.

Стас растягивает губы в ленивой улыбке, закрывает глаза и, запрокинув голову, растекается по сиденью и всю оставшуюся дорогу делает вид, что спит.

Пожалуй, я погорячился с размышлениями о заледеневшем сердце Стаса. Что-то мне подсказывает, что оно у него скоро отогреется, да ещё как!

***

Лето.

– Дмитрий Николаевич, держите себя в руках! – Валера хмурится, но я не могу ждать.

– Там мою дочь рожают, а я должен в тупой пробке торчать?! – рявкаю, когда становится понятно: из этой узкой кишки, тянущейся вдоль центрального проспекта, мы до вечера не выберемся.

Мне позвонили час назад и огорошили: Варя рожает. Нет, не раньше срока, даже с небольшой задержкой, но всё равно… всё сном казалось, а теперь в реальность превратилось, и моё буйное сердце работает с перебоями, каждый раз норовя вылететь из грудной клетки, разорвавшись от волнения на миллиарды кусков.

– Всё, надоело, – распахнув дверь, выхожу из машины прямиком в душный воздух. Пиджак остаётся в салоне, галстук выбрасываю в кусты, расстёгиваю ворот рубашки, удивляя своими действиями мужика в стоящей за нами машине. Нет, чувак, это не стриптиз, это нервы.

– Ну, куда вы, Дмитрий Николаевич? – раздаётся встревоженный окрик Валеры, но я машу на него рукой.

– Я пешком, тут недалеко.

И правда, до больницы минут тридцать, если срезать через дворы, и я несусь, как ошпаренный, боясь пропустить самое главное событие в своей новой жизни. Я должен успеть! Я обещал Варе, что буду рядом, она меня ждёт.

Последние недели Варя дохаживала сложно. Отекали ноги, кружилась голова, но моя девочка была переполнена таким счастьем, светилась им изнутри, что все проблемы уходили на задний план. Порой, я так сильно на неё давил своей заботой, что она гнала меня из дома, смеясь и требуя покоя. И я уходил, кружа вокруг нашего нового дома, гулял в саду, но страх потерять Варю и ту жизнь, что бьётся под её сердцем, прогнать не получалось.

А сейчас она рожает, а я тут, как сайгак, несусь по чужим дворам.

– Дмитрий Николаевич, я с вами, – не отстаёт Валера, как всегда, проявляющий любую заботу и тепло действием.

Перемахивая через ограждения чужих придомных садиков, сбивая по пути дыхание, раскрасневшийся и чертовски паникующий, я врываюсь в клинику через двадцать минут, выхватываю из рук ждущей меня медсестры белых халат. Говорить не могу – в горле пересохло, и Валера протягивает мне не понятно, откуда взявшуюся в его руках бутылку холодной воды.

– Ты в курсе, что тебе цены нет? – спрашиваю, сделав несколько жадных глотков.

– Но вы ж установили мне зарплату, значит, есть, – криво усмехается, шутник.

– Ой, ну тебя, – отмахиваюсь и врываюсь в лифт, испугав какую-то старушку.

– Молодой человек! – взвизгивает она возмущённо.

– У меня там дочь рождается! – поднимаю палец вверх, а старушка лишь качает головой, улыбается, но на всякий случай держится от меня подальше.

В коридоре небольшое столпотворение: моя мама, бабушка Вари, Мара, Стас, взволнованная пышногрудая блондинка (Галя, кажется) и её тонкий-звонкий муж. Следом за мной в людской поток врываются родители Варвары, уже привыкшие ко мне, уже смирившиеся с прошлыми событиями.

– Расступись! – рявкаю, и Мара звонко смеётся. Размахивает руками, предлагая дать мне коридор, и я, вздохнув полной грудью, оказываюсь наконец в палате.

– Ох уж эти деловые мужчины, вечно работают, – встречает меня акушерка, а я чувствую, что могу рухнуть в обморок. От волнения натурально тошнит, и в руки беру себя кое-как.

Варя… красивая. Бледная, утомлённая родами, она смотрит на меня своими огромными глазищами и тянет ко мне руку. Делаю несколько осторожных шагов к ней, впервые чувствуя неловкость от собственных габаритов. Страшно лишний раз пошевелиться, чтобы ничего не задеть и не испортить. Остановившись рядом, до боли в глазах вглядываюсь в любимое лицо, провожу пальцами по щеке, а они, чёрт возьми, дрожат.

– Поклонский, мы тебя ждали, – говорит, улыбаясь счастливо, и я только успеваю её за руку схватить, а она уже кричит что-то, и через несколько минут раздаётся слабый писк, а за ним следует уверенный вопль.

Моя дочь… она родилась!

Всё происходит так быстро, что я, как последний осёл, только глазами хлопаю, принимая из рук довольной акушерки драгоценный свёрток.

Укутанная в шелестящую ткань, дочка смешно чмокает губами-бантиками, кряхтит и снова разражается громким воплем, ещё громче прежнего. На переносице у неё хмурая складка, тёмные волосики слиплись в парочку колечек, а крик такой сердитый, что я всерьёз опасаюсь, что она себе что-то повредит.

– С ней точно всё хорошо? – прожигаю требовательным взглядом акушерку, а та кивает.

– Она просто только родилась, – улыбается Варя. – Она же должна всему миру сообщить, что она дочь самого Дмитрия Поклонского.

Дочка надрывается, я протягиваю ей палец, и она обхватывает его обеими ручками и… затихает. Успокаивается и будто бы улыбается, но это просто свет так падает.

– Привет, – говорю тихо, боясь дыхнуть лишний раз. Страшно, чёрт возьми, когда в руках такой нежный и хрупкий пупс. – Ты красивая.

Она забавно морщится, словно действительно слышит мои слова. Вслушивается.

– Ты похожа на маму, знаешь?

– Она на тебя похожа, Поклонский, – возражает Варя.

– Не спорь, – дёргаю плечом, а Варя смеётся.

Вся окружающая нас с дочкой суета отходит на второй план, тонет в громком стуке моего сердца. Я смотрю на дочку, имя которой мы так и не выбрали, и мир сужается до размеров этой крошки, так доверчиво лежащей на моих руках.

Я не знаю, какая судьба её ждёт. Не могу защитить от первой неудачной влюблённости, двоек, обид, ссор, разочарований и потерь. Но одно я знаю точно: любить я её буду изо всех своих сил. Всем своим сердцем. А это уже немало, правда?

– Я так долго тебя ждал, – говорю, осторожно прижимая крошку к себе, и смотрю на уставшую и счастливую Варю. – Я так долго вас ждал. Обеих. Всю свою жизнь.