Глава 7

Неделя после свадьбы пролетела как одно счастливое мгновение. Я перевезла к Марку самые необходимые вещи — зубную щётку, пару платьев, графический планшет и кота. Кота звали Толстый Лорд, он был рыжим, наглым и весил девять килограммов. Марк, увидев его впервые, хмыкнул и сказал: «Узнаю Снегирёву по вкусу — даже кот у неё пышка». Толстый Лорд немедленно оккупировал хозяйскую подушку и начал на неё линять, давая понять, кто здесь главный.

— Твой кот меня ненавидит, — заметил Марк на третье утро, обнаружив рыжую шерсть в своей чашке с эспрессо.

— Он не ненавидит, — я чмокнула его в щёку. — Он метит территорию. Ты теперь часть его стаи.

— Я польщён.

На работе мы старались вести себя профессионально. Получалось не очень. Ленка, проходя мимо дизайнерской, каждый раз многозначительно хмыкала, а когда я выходила из кабинета Марка с чуть более растрёпанной причёской, чем обычно, она делала вид, что протирает очки.

— У вас там совещание было? — невинно спрашивала она.

— Маркетинговая стратегия, — отвечала я, поправляя блузку.

— Ага. Поэтому у тебя помада размазана.

Я перестала красить губы перед совещаниями.

Но счастье не может длиться вечно — это я усвоила ещё в детстве. И подтверждение этого правила не заставило себя ждать.

В четверг вечером, когда мы ужинали на кухне (Марк приготовил пасту с морепродуктами, Толстый Лорд сидел на табурете и гипнотизировал креветки), раздался телефонный звонок. Марк взглянул на экран, и его лицо мгновенно изменилось — стало жёстким, напряжённым.

— Мама, — сказал он коротко.

Я замерла с вилкой на полпути ко рту. Мама. Та самая мама, для которой я — ходячий протест. Та самая, чей благотворительный ужин должен стать моим бенефисом. Или провалом.

— Да, — сказал Марк в трубку. — Да, я помню. Да, я приду. Да, с парой. Нет, ты её не знаешь. Потому что я не обязан отчитываться о личной жизни. — Пауза. — Мама, мне тридцать пять, я сам решаю, с кем встречаться. — Ещё пауза. — Всё, до субботы.

Он положил трубку и шумно выдохнул.

— Всё плохо? — осторожно спросила я.

— Всё как всегда. Она уже знает про тебя. Вероятно, от Карины.

— Карина? Твоя бывшая?

— Она не просто бывшая. Она дочь маминой подруги. Мама мечтала нас поженить. Когда я порвал с Кариной, это был скандал. А теперь она, видимо, решила разузнать, кто такая «новая девушка Марка».

— И что ты сказал?

— Что я счастлив. И что в субботу она сама всё увидит.

Я отложила вилку.

— Марк, может, мне не идти? Если твоя мама уже предубеждена...

— Нет. — Он взял мою руку. — Ты пойдёшь. Потому что ты — женщина, которую я люблю. И если мама этого не примет — это её проблемы, не твои.

— А если она меня возненавидит?

— Она тебя не возненавидит. Ты неотразима.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он поцеловал мою ладонь. — Варя, я всю жизнь играл по чужим правилам. Делал то, что ждали. Встречался с теми, кого одобряли. Хватит. Теперь я живу для себя. И для тебя.

Я смотрела на него и думала: вот оно. То, чего я боялась. Настоящее испытание. Не просто притвориться парой перед родственниками — а войти в его мир. В мир благотворительных ужинов, светских сплетен и матерей, которые хотят видеть рядом с сыном модель, а не пышку.

— Хорошо, — сказала я. — Я пойду.

— Умница. — Он улыбнулся. — И знаешь что?

— Что?

— Надень то самое вишнёвое платье. То, в котором ты была на нашей первой «репетиции». Когда ты в нём, у меня отшибает мозг. Это поможет.

Я рассмеялась, но смех получился нервным. Суббота обещала быть интересной.

Благотворительный ужин проходил в старинном особняке на Пречистенке — с лепниной, хрустальными люстрами и официантами в белых перчатках. Когда мы подъехали, у входа уже толпились гости: дамы в вечерних туалетах, мужчины в смокингах, вспышки фотокамер. Я вцепилась в руку Марка так, что побелели костяшки.

— Дыши, — шепнул он. — Ты самая красивая здесь.

— Ты говорил, это камерный ужин, — прошипела я. — А тут пресса!

— Это мама. Она любит прессу.

— Замечательно. Просто замечательно.

На мне было вишнёвое платье — то самое, в котором я впервые решилась показаться ему красивой. Рита поколдовала над ним, подогнала идеально по фигуре, и теперь оно сидело как влитое, подчёркивая грудь, талию и мягкие изгибы бёдер. На плечи я накинула шёлковую шаль — не столько для тепла, сколько для ощущения защищённости.

— Марк, дорогой!

К нам направлялась женщина, и я сразу поняла, что это она. Та самая мама. Высокая, стройная, с идеальной укладкой и ледяным взглядом голубых глаз. Одета в серый шёлк, который, я уверена, стоил больше, чем моя месячная зарплата. Рядом с ней шёл седовласый мужчина с военной выправкой — вероятно, отец Марка, про которого он почти не рассказывал.

— Мама, папа, — Марк слегка поклонился. — Позвольте представить: Варвара Снегирёва. Моя девушка.

Я улыбнулась самой обаятельной улыбкой, на какую была способна.

— Очень приятно познакомиться.

Мать Марка — Елизавета Андреевна — окинула меня взглядом. Это был не просто осмотр. Это была инспекция. Оценка. Рентген. Я чувствовала, как она подмечает каждую деталь: мои пышные бёдра, полную грудь, круглые щёки, отсутствие дизайнерских украшений.

— Здравствуйте, Варвара, — произнесла она холодно, но вежливо. — Марк нам мало о вас рассказывал.

— Я тоже о вас мало слышала, — не удержалась я.

Марк сжал мою руку — то ли предостерегающе, то ли одобрительно. Елизавета Андреевна едва заметно поджала губы.

— Что ж, — сказала она, — проходите. Ужин сейчас начнётся.

Мы прошли в зал. Я старалась держать спину прямо и не спотыкаться на каблуках. Марк наклонился к моему уху:

— Ты молодец. Первый раунд за нами.

— Она меня ненавидит.

— Она ещё не знает тебя. Узнает — и полюбит.

— Ты оптимист.

— Я реалист. Просто идём дальше.

Стол, за которым нас усадили, был сервирован так, что я побоялась прикоснуться к приборам. Слишком много вилок. Слишком много ножей. Марк незаметно показал мне, какую брать первой, и я была ему бесконечно благодарна.

Гости за столом поглядывали на меня с любопытством. Я узнала пару лиц из деловых новостей, одну известную телеведущую и какого-то чиновника. Чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег.

— Варвара, — Елизавета Андреевна сидела напротив и смотрела на меня поверх бокала с шампанским, — расскажите о себе. Чем вы занимаетесь?

— Я графический дизайнер. Работаю в агентстве Марка.

— В агентстве? — она приподняла бровь. — То есть вы его подчинённая?

— Варя — один из лучших дизайнеров в городе, — вставил Марк. — Агентство держится во многом на ней.

— Я не сомневаюсь в её профессиональных качествах, — Елизавета Андреевна даже не взглянула на сына. — Я спрашиваю о другом. Варвара, ваша семья? Кто ваши родители?

— Мама — преподаватель музыки. Папа... папа умер, когда мне было пятнадцать. — Я старалась, чтобы голос звучал ровно.

— Примите мои соболезнования.

— Спасибо.

— А ваша мама... она довольна вашим выбором? Тем, что вы встречаетесь с начальником?

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Она что, намекает, что я с Марком ради денег?

— Моя мама считает, что Марк — замечательный человек, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — И она рада, что я счастлива. В отличие от некоторых матерей, которые, кажется, предпочли бы видеть рядом с сыном кого-то... более фотогеничного.

За столом повисла тишина. Марк поперхнулся вином. Елизавета Андреевна побледнела.

— Вы дерзкая, — произнесла она.

— Это у нас семейное, — я улыбнулась.

И тут случилось неожиданное. Отец Марка, который до этого молчал, вдруг хмыкнул и поднял бокал.

— Мне нравится эта девушка, — сказал он. — У неё есть характер.

— Александр! — шикнула Елизавета Андреевна.

— А что? — он пожал плечами. — Ты же сама говорила, что Карина была пресной, как овсянка на воде. А у этой есть огонь.

Я перевела взгляд на Марка. Он смотрел на отца с таким изумлением, будто увидел привидение.

— Папа...

— Что, сынок? Думал, я ничего не замечаю? — Александр Владимирович отпил виски. — Твоя мать тебя любит. Но иногда любовь душит. Я рад, что ты нашёл кого-то сам.

Елизавета Андреевна поджала губы и больше не задавала мне вопросов.

После ужина была танцевальная часть. Мы с Марком кружились под медленную музыку, и я чувствовала, как напряжение постепенно отпускает.

— Ты была великолепна, — шепнул он мне на ухо. — «В отличие от некоторых матерей, которые предпочли бы видеть кого-то более фотогеничного» — это было смертельно.

— Я не должна была этого говорить, — призналась я. — Это было грубо.

— Это было честно. И папа тебя оценил. Это дорогого стоит.

— А твоя мама теперь точно меня возненавидит.

— Ничего. Переживёт. — Он прижал меня ближе. — Знаешь, я тридцать пять лет пытался соответствовать её ожиданиям. А ты за один вечер показала ей, что не собираешься прогибаться. Я тебя за это ещё больше люблю.

— Правда?

— Правда. — Он поцеловал меня в висок. — И, кажется, нам пора домой. Пока мама не придумала новую пытку.

— Да. Домой, — согласилась я. — К Толстому Лорду и без политики.

Он засмеялся и повёл меня к выходу. Елизавета Андреевна проводила нас ледяным взглядом, но я этого почти не заметила. Потому что рука Марка лежала на моей талии, и в его прикосновении было обещание.

Обещание, что домой мы едем не просто спать.

В машине он сразу притянул меня к себе.

— Я тобой горжусь, — сказал он, целуя мою шею. — И я хочу тебя. Прямо сейчас.

— Мы в машине, — слабо возразила я.

— У нас тонированные стёкла. И водитель за перегородкой.

Его рука скользнула по моему бедру, задирая подол вишнёвого платья. Пальцы коснулись кружева чулок — я надела их специально, зная, как он на них реагирует. Он застонал.

— Ты меня с ума сводишь.

— Это взаимно, — прошептала я.

Он расстегнул ремень безопасности и притянул меня к себе на колени. Мои ноги оказались по бокам от его бёдер, платье задралось до талии. Водитель тактично прибавил громкость музыки в салоне — классическое радио, кажется, Чайковский.

— Здесь неудобно, — прошептала я, хотя руки уже расстёгивали его брюки.

— Мы справимся. — Он приподнял мои бёдра, освобождая себя от ткани. — Просто опустись.

Я опустилась — медленно, чувствуя, как он заполняет меня. В тесноте салона каждое движение ощущалось острее. Я обхватила его плечи, он сжал мои ягодицы, помогая двигаться в ритме, который задавала сама машина — покачиваясь на поворотах, притормаживая на светофорах.

— Тише, — выдохнул он, когда я застонала слишком громко. — Хотя... Чайковский всё заглушит.

Я засмеялась — и смех перешёл в стон, когда он притянул меня для поцелуя. Мы целовались жадно, глубоко, пока машина мчалась по ночной Москве. И когда я кончила — с его именем на губах, вжавшись лицом в его плечо, — оркестр в динамиках как раз играл кульминацию «Вальса цветов».

— Это было... очень патриотично, — прошептала я, всё ещё дрожа.

— Чайковский, Москва, секс в машине. Куда уж патриотичнее. — Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб. — Приехали.

Водитель, выходя открыть нам дверь, сохранял каменное лицо. Я не знала, сколько он слышал и что понял, но решила дать ему щедрые чаевые. Когда-нибудь. Когда перестану краснеть.

Дома нас встретил Толстый Лорд. Он сидел на пороге спальни и смотрел с таким выражением, будто мы отсутствовали не вечер, а как минимум неделю.

— Он нас осуждает, — заметил Марк.

— Он всегда осуждает. Это его работа.

Мы рухнули в постель, даже не раздеваясь до конца. Марк обнял меня, и я прижалась к нему, чувствуя, как уходит напряжение этого вечера.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что была собой. За то, что не испугалась моей матери. За то, что в машине... в общем, за всё.

— Это было нетрудно. — Я погладила его по щеке. — Знаешь, я думала, что этот вечер будет самым страшным в моей жизни. А оказалось — почти приятным.

— Почти?

— Ну, твоя мама всё-таки меня невзлюбила.

— Это временно. Она умная женщина, просто ей нужно время, чтобы перестроиться. Она привыкла, что я играю по её правилам. А теперь всё изменилось.

— Из-за меня?

— Из-за нас. — Он поцеловал меня. — И я ни о чём не жалею.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах. За стеной мурлыкал Толстый Лорд. За окном мерцали огни ночного города. И в этот момент я была абсолютно, совершенно, непростительно счастлива.

Но где-то на задворках сознания билась мысль: счастье не бывает долгим. И если всё слишком хорошо — значит, скоро что-то случится.