Глава 20. Закрытая дверь и человек который стучит
Всё начинается в среду.
В среду в час я пишу Максиму: «Столовая?»
Это наш ритуал — среда, час, тётя Люда, борщ. Иногда он не может, тогда пишет заранее. Всегда заранее.
Сейчас — тишина.
Я жду десять минут. Пишу снова: «Всё нормально?»
Тишина.
Ем в одиночку. Тётя Люда смотрит на пустое место напротив, ничего не говорит.
Вечером пишу: «Ты пропал. Что случилось?»
Он отвечает поздно — почти в одиннадцать:
«Всё нормально. Был занят».
Я смотрю на «всё нормально».
Это его «нормально» — то самое, которое я умею различать. Но сейчас я не понимаю какое именно. Настоящее или то, за которым что-то есть.
«Хорошо», — пишу я. — «Спокойной ночи».
«Спокойной ночи».
В четверг — тишина.
Не полная — он отвечает на рабочие вопросы, я их не задаю, но Архипов пишет мне по проекту «Восток» и я вижу что Максим в копии. Значит работает. Значит живой.
Просто — тихий.
Я жду.
В пятницу вечером пишу: «Увидимся на выходных?»
Долгая пауза. Потом:
«Наверное не получится. Дела».
«Дела» в кавычках или без — не понятно. В тексте не видно.
Я сижу с телефоном.
Думаю.
Потом пишу: «Максим. Ты закрылся?»
Тишина.
Долгая — пять минут, десять.
Потом: «Не сейчас, Вера».
Три слова. «Не сейчас, Вера» — это не «нет», это не «всё хорошо». Это — подтверждение. Он знает что закрылся. Просто просит не сейчас.
Я смотрю на эти три слова.
Думаю о том, что он предупреждал. «Я боюсь что однажды закроюсь и сам не замечу» — он сказал это в Сокольниках, у анютиных глазок. Я сказала «постучу».
Он сейчас просит не стучать.
Это другое.
Это — его право.
Я пишу: «Хорошо. Я здесь».
И убираю телефон.
Суббота.
Я убираю квартиру, хожу на рынок, готовлю что-то из того что купила — механически, руки делают, голова думает о другом.
Звоню Кате.
— Он закрылся, — говорю я.
— Когда?
— Со среды. Говорит «не сейчас».
— Что ты ответила?
— «Хорошо. Я здесь».
Молчание.
— Это правильно, — говорит Катя.
— Мне кажется я должна что-то сделать.
— Ты сделала, — говорит она. — Ты сказала «я здесь». Это не ничего. Это много.
— Но он не отвечает.
— Он ответит, — говорит Катя. — Такие люди — они уходят внутрь, но они слышат. Он знает что ты здесь. И он вернётся именно потому что знает.
— А если не вернётся?
Пауза.
— Вера, — говорит Катя. — Ты сейчас пишешь катастрофический сценарий.
— Может он передумал.
— За три дня тишины?
— Бывает.
— Бывает, — соглашается Катя. — Но ты сама говорила — он человек, который не делает лишних движений. Анютины глазки, методичка, закрытая столовая. Это не человек который просто так исчезает. — Пауза. — Что-то случилось. С ним. Не с вами.
Я сижу на кухне.
— Ты думаешь?
— Думаю, — говорит Катя. — Подожди. Он придёт.
Воскресенье.
Утром — тишина.
В полдень я сижу и смотрю в окно и думаю о том, что он сказал «я боюсь закрыться и сам не замечу». Заметил. Сказал «не сейчас». Это значит — он внутри чего-то, и ему нужно время.
Я умею ждать годового отчёта.
Но это — другое.
В час дня я принимаю решение.
Не ждать.
Не названивать, не засыпать сообщениями — нет. Просто — сделать одно маленькое. Тихое. Такое, как он делал для меня.
Я иду в магазин.
Покупаю борщ — готовый, хороший, не кафешный. Нахожу контейнер. Пишу на стикере просто: «Тётя Люда сказала бы что домашний лучше. Но я старалась».
Еду к его дому.
Я была у него один раз — в начале июня, он показывал район, мы гуляли рядом. Адрес знаю.
Стою у домофона.
Думаю.
Потом нажимаю кнопку.
Долгая пауза. Я уже думаю что не откроет — или что его нет дома, или что это была плохая идея.
— Да, — говорит он. Голос — ровный, но чуть тише обычного.
— Это я, — говорю я. — Я не зайду. Просто оставлю у двери.
Пауза.
— Что оставишь?
— Борщ.
Тишина.
Долгая тишина. Секунд двадцать.
Потом домофон щёлкает.
Он открывает дверь квартиры раньше чем я успеваю поставить контейнер.
Стоит в дверях — не в пальто, не в пиджаке. В домашнем — тёмный свитер, это первый раз когда я вижу его в свитере. Волосы не причёсаны с той аккуратностью с которой обычно.
Смотрит на меня. Потом на контейнер. Потом на стикер.
Читает стикер.
Что-то в его лице — не улыбка. Что-то тише. Что-то размягчённое, как будто что-то твёрдое внутри встретило тёплое и немного подалось.
— Заходи, — говорит он.
— Я правда не зайду, — говорю я. — Это просто борщ. Я слышу что тебе нужно время — я не тороплю. Просто хотела чтобы ты поел.
Он смотрит на меня.
— Вера.
— Да?
— Заходи.
Я захожу.
Квартира — небольшая, тёмная сейчас потому что шторы задёрнуты. Аккуратная — он аккуратный человек, это видно даже так. На подоконнике — анютины глазки. Живые, поливает.
Он идёт на кухню. Я иду следом.
Ставит контейнер на стол. Смотрит на него.
— Ты сама варила?
— Да.
— Борщ умеешь?
— Мама научила.
Он открывает контейнер. Смотрит. Потом берёт ложку.
Мы сидим на кухне — он ест, я молчу. Не спрашиваю. Не лезу. Просто сижу.
За окном — июньский полдень. Солнце сквозь шторы.
Он доедает. Кладёт ложку.
— Хороший борщ, — говорит он.
— Спасибо.
Тишина.
— Максим, — говорю я. — Ты не обязан объяснять. Правда. Если нужно ещё время — скажи, я уйду.
Он смотрит на стол.
— Отец умер, — говорит он.
Я молчу.
— В среду. Утром позвонили из Петербурга. — Пауза. — Мы не общались последние несколько лет. Я думал что мне будет всё равно. — Он останавливается. — Оказалось не всё равно.
Я сижу.
Не говорю «мне жаль» — это правильные слова, но не сейчас. Не говорю ничего — просто сижу рядом и слушаю.
— Я поехал в Петербург в четверг, — говорит он. — Вернулся вчера вечером. — Пауза. — Там никого особенно не было. Мы не были близки. Но — отец.
— Да, — говорю я тихо.
— Я ходил по квартире. Его квартире. — Он смотрит в стол. — Там ничего не изменилось. Те же обои. Тот же стол. Балкон — тот самый. Пустой.
Анютины глазки.
Пустой балкон.
Я сижу и думаю о мальчике в Петербурге который смотрел на пустой балкон после того как мать уехала. И теперь снова стоит у того же балкона.
— Максим.
— Да?
— Ты закрылся не от меня.
Долгая пауза.
— Нет, — говорит он. — Не от тебя.
— Хорошо.
— Я не умею, — говорит он, — когда что-то большое — не уходить внутрь. Это рефлекс. — Пауза. — Я помню что говорил — постучи. Но я не думал что скажу «не сейчас».
— Это нормально, — говорю я. — «Не сейчас» — это не «не ты». Это «дай мне минуту».
Он смотрит на меня.
— Ты не обиделась.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты предупредил, — говорю я. — Заранее. И потому что «не сейчас» — это честно. Хуже когда молчат и притворяются что всё хорошо.
Он смотрит на меня долго.
— Вера.
— Да?
— Ты привезла борщ.
— Привезла.
— Со стикером.
— Со стикером.
— Про тётю Люду.
— Ну да.
Что-то в его лице — то размягчённое, что я заметила у двери. Оно не уходит.
— Это, — говорит он тихо, — было правильно.
— Ты поел, — говорю я. — Значит правильно.
Он смотрит на меня.
Потом делает то, чего я не ждала — просто встаёт, обходит стол, садится рядом. Не напротив — рядом. И берёт мою руку.
Просто держит.
Мы сидим на его кухне, в июньский полдень, с пустым контейнером на столе и анютиными глазками на подоконнике.
Молчим.
Хорошим молчанием — нашим, тем самым.
— Расскажи мне про него, — говорю я наконец. — Если хочешь.
Долгая пауза.
— Он умел делать руками, — говорит Максим. — Всё — полки, мебель, однажды целую лодку в гараже. Я смотрел. Он не объяснял — просто делал, я смотрел. — Пауза. — Это было хорошее, когда было хорошее.
— Ты умеешь что-нибудь делать руками?
— Нет, — говорит он. — Я смотрел, но не учился. Жалею теперь.
— Научишься, — говорю я.
— Поздно.
— Никогда не поздно делать полки, — говорю я.
Он смотрит на меня.
И впервые за эти дни — в уголке рта что-то происходит. Совсем маленькое. Едва.
— Полки, — повторяет он.
— Начни с простого.
— Ты разбираешься в полках?
— Нет, — говорю я. — Но я разбираюсь в том что никогда не поздно начать.
Он смотрит на меня.
— Откуда?
— Мне тридцать один год, — говорю я. — И я только что сменила работу, завела отношения с человеком которого поначалу хотела назад на парковку, и научилась говорить «да» без объяснений. — Пауза. — Поздновато по некоторым меркам.
— По каким меркам?
— По меркам людей, которые всё делают вовремя.
— Таких людей нет, — говорит он.
— Знаю, — говорю я. — Но я долго думала что есть.
Он сжимает мою руку чуть сильнее.
Мы сидим.
Солнце через шторы. Анютины глазки. Пустой контейнер из-под борща.
— Максим.
— Да?
— Ты сейчас здесь?
Пауза. Небольшая.
— Да, — говорит он. — Здесь.
— Хорошо.
Мы сидим ещё долго.
Потом я говорю:
— Поедем в Петербург.
Он смотрит на меня.
— Зачем?
— Потому что ты ходил там один. По квартире, по балкону. — Я смотрю на него. — Пусть теперь со мной.
Долгая тишина.
— Это не обязательно, — говорит он.
— Знаю, — говорю я. — Я не из обязательного.
Он смотрит на наши руки.
— Когда?
— Когда захочешь. Не сейчас если не готов. Но — когда захочешь.
Пауза.
— В следующие выходные, — говорит он. — Если ты можешь.
— Могу.
— Хорошо.
— Хорошо.
Я ухожу в четыре.
Он провожает до двери — стоит в дверях в своём домашнем свитере, и это такой непохожий на офисного Северова человек что я каждый раз немного удивляюсь. Хорошо удивляюсь.
— Спасибо, — говорит он.
— За борщ?
— За борщ тоже. — Пауза. — За то что не обиделась. За то что приехала.
— Я же говорила — постучу.
— Ты не постучала, — говорит он. — Ты привезла борщ.
— Это более действенный метод.
Что-то в уголке рта. Живое, настоящее.
— Да, — говорит он.
Я ухожу.
В лифте — стою и думаю о пустом балконе. О том каково это — ходить по квартире где всё то же самое и человека нет. Я не знаю этого — мои потери другие, мои пустые места другие.
Но я знаю каково — когда рядом никого.
И знаю каково — когда есть.
Вечером он пишет:
«Анютины глазки живые. Полил сегодня».
Я улыбаюсь.
«Раз в три дня», — пишу я. — «Помнишь?»
«Помню».
Пауза.
«Вера».
«Да?».
«Я рад что ты приехала».
Три слова. Без украшений.
«Я тоже», — пишу я.
Потом думаю и добавляю:
«В следующие выходные покажешь мне балкон?»
Долгая пауза.
Потом:
«Покажу».
Одно слово.
Но я слышу в нём всё — и мальчика с Петербурга, и пустой балкон, и анютины глазки, и «я рад что ты приехала».
Слышу.
Потому что умею слышать.
Он сам сказал.