Глава 19. Катя, смотрины и вещи которые говорят подруги

Катя приезжает в пятницу вечером.

Я встречаю её на Ленинградском вокзале — она выходит из поезда с огромной холщовой сумкой, в льняных брюках и жилетке с карманами, с видом человека который только что сошёл с парохода в новый порт. Катя всегда выглядит так, как будто она путешественник, а не иллюстратор детских книг из Петербурга.

— Вера! — кричит она на весь перрон.

— Тише, — говорю я.

— Нет. — Она обнимает меня крепко, сумка бьёт по спине. — Я приехала. Где он?

— Катя. Ты только что с поезда.

— И что. Где он?

— Завтра.

— Почему не сегодня?

— Потому что ты только что с поезда и, возможно, хочешь душ и поесть.

Катя смотрит на меня.

— Хочу, — признаёт она. — Но завтра — это сто лет ждать.

— Это одна ночь.

— Это сто лет.

Мы едем ко мне.

Дома Катя принимает душ, ест всё что есть в холодильнике, ложится на диван и смотрит в потолок.

— Рассказывай, — говорит она.

— Я всё рассказала в мессенджере.

— Мессенджер это не то. Рассказывай голосом. С выражением.

Я сажусь в кресло.

И рассказываю — с начала, с парковки, с творожного пятна на блузке. Катя слушает не перебивая — это её высшая степень внимания, я знаю. Только иногда делает маленькие звуки: «угу», «ого», «так», «дальше».

На «он пришёл в закрытую столовую» она говорит «стоп».

— Стоп, — говорит она.

— Что?

— Он пришёл. Зная что закрыто.

— Я рассказывала.

— Голосом — другое. — Она смотрит в потолок. — Этот человек пришёл в закрытое место потому что хотел видеть тебя. Зная что закрыто. И сказал «восемнадцать этажей, это много».

— Да.

— Вера.

— Что?

— Я уже его люблю.

Я смотрю на неё.

— Катя.

— Что? Я серьёзно. Человек, который делает это — молча, без пафоса, с одним листом методички — это правильный человек.

— Ты его не видела.

— Увижу завтра. — Она поворачивается ко мне. — Дальше.

Я рассказываю дальше.

На анютиных глазках она говорит: «О господи».

На «зеркало в зеркале» — молчит долго.

На «я боюсь себя, постучи когда закроюсь» — садится на диване и смотрит на меня.

— Вера.

— Что?

— Он это сказал вслух.

— Сказал.

— Тебе.

— Мне.

— Этот человек — который закрытый, который привык держать расстояние, который пять лет жил с «давно» — сказал тебе вслух что боится и попросил помочь.

— Да.

Катя смотрит на меня.

— Ты понимаешь что это значит?

— Понимаю.

— Объясни мне, — говорит она. — Вслух. Потому что иногда ты понимаешь головой, но не здесь.

Она показывает на грудь.

Я сижу.

— Это значит, — говорю я медленно, — что он доверяет. По-настоящему. Не потому что удобно или потому что рядом. А потому что — решил.

— Да, — говорит Катя тихо. — Именно.

Мы молчим.

— Катя.

— Что?

— Мне страшно, — говорю я.

— Знаю.

— Он такой... сложный. Не в плохом смысле — просто много всего внутри. И я не всегда знаю правильно ли делаю.

— Никто не знает правильно ли делает, — говорит Катя. — Правильно — это не категория реального времени. Это только потом видно, задним числом.

— Это не успокаивает.

— Я знаю. — Она улыбается. — Но это правда.

Мы ещё сидим — долго, с чаем, как сидят подруги которые знают друг друга двенадцать лет и умеют молчать вместе не хуже чем говорить.

В какой-то момент Катя говорит:

— Ты влюблена..

Я смотрю в чашку.

— Катя.

— Что?

— Я знаю.

— Давно знаешь?

— Наверное с галереи, — говорю я. — Или раньше. Я не очень отслеживала момент.

— Бухгалтер, — говорит Катя с нежностью. — Не отследила момент.

— Некоторые вещи сложно занести в ведомость.

— Это не сложно, — говорит Катя. — Это просто другая ведомость.

Я смотрю на неё.

— Какая?

— Та, где ты считаешь не риски, а что хочешь, — говорит она просто. — Вот и всё.

Утром в субботу мы встречаемся в кафе.

Не «Бриз» — другое, нейтральное, без Айвазовского. Я решила что первый раз лучше без шторма на всю стену.

Максим приходит вовремя. Видит нас — меня и Катю — смотрит секунду, потом идёт к столику.

Катя смотрит на него всё это время не отрываясь.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — говорит он. Смотрит на Катю.

— Катя, — говорит Катя. — Подруга. Двенадцать лет. Я приехала посмотреть.

Пауза.

— Максим, — говорит он. — Северов. — Пауза. — Знаю.

— Что знаете? — говорит Катя.

— Что приехали посмотреть.

Катя смотрит на него секунду. Потом на меня. Потом снова на него.

— Садитесь, — говорит она. — Кофе будете?

— Да, спасибо.

Он садится.

Я смотрю на них — на Катю, которая изучает его с профессиональным интересом иллюстратора, привыкшего разглядывать людей. На Максима, который спокойно выдерживает это изучение.

Приносят кофе.

— Значит, вы из Петербурга, — говорит Катя.

— До шестнадцати лет.

— Чувствуется, — говорит она.

— Что именно?

— Северность, — говорит Катя. — Такая... сдержанная точность. Петербуржцы так держат дистанцию. Не из высокомерия — из привычки.

Максим смотрит на неё.

— Вы наблюдательны.

— Я иллюстратор, — говорит Катя. — Рисую людей. Сначала смотрю.

— Долго смотрите?

— Пока не пойму, — говорит она. — Обычно быстро.

— И?

Катя улыбается — широко, по-настоящему.

— И мне нравится кто вы в сравнении с тем каким вы, наверное, кажетесь со стороны.

Пауза.

— Это комплимент? — говорит Максим.

— Это наблюдение, — говорит Катя.

Что-то в уголке его рта.

Я смотрю на них и думаю, что они похожи — не внешне, характерами никак. Но оба говорят точно. Оба не тратят слов зря. Оба смотрят туда куда другие не смотрят.

— Катя рисует детские книги, — говорю я. — Про зверей в основном.

— Про зверей со сложным внутренним миром, — поправляет Катя. — Это разные вещи.

— Звери со сложным внутренним миром, — повторяет Максим.

— Дети понимают таких лучше чем простых, — говорит Катя. — Потому что дети сами сложные. Это взрослые думают что дети простые.

— Согласен, — говорит Максим.

Катя смотрит на него.

— Согласны?

— Дети не притворяются, — говорит он. — Взрослые учатся. Некоторые — слишком хорошо.

— Вы в том числе?

— В том числе.

— Перестаёте?

Пауза.

— Пытаюсь.

Катя смотрит на него долго. Потом переводит взгляд на меня — коротко, секунду — с таким выражением, которое я читаю: «да, всё правильно».

Я смотрю в кофе.

Через час Максима вызывает Архипов — в субботу, что характерно для Архипова.

— Прости, — говорит он мне. — Работа.

— Иди.

Он встаёт. Смотрит на Катю.

— Рад знакомству.

— Я тоже, — говорит Катя. — Приходите в следующий раз. Я ещё не всё рассмотрела.

— Катя, — говорю я.

— Что? Это честно.

Максим смотрит на Катю с тем выражением, которое я у него редко вижу — лёгким, почти весёлым.

— Приду, — говорит он.

Уходит.

Мы с Катей сидим.

— Ну? — говорю я.

Катя молчит секунду. Берёт кофе. Пьёт. Смотрит в окно.

— Катя, — говорю я.

— Жду секунду, — говорит она. — Складываю.

Я жду.

— Хорошо, — говорит она наконец.

— Хорошо — это всё?

— Это не «всё». Это главное. — Она поворачивается ко мне. — Вера. Он смотрит на тебя.

— В смысле?

— Пока мы разговаривали — он несколько раз смотрел на тебя. Не на меня, не в окно, не в кофе. На тебя. Вот так, — она показывает — коротко, чуть сбоку, как проверка. — Как проверяет что ты здесь. Что всё хорошо.

Я сижу.

— Он так делает?

— Ты не замечаешь потому что смотришь на него в другие моменты, — говорит Катя. — А я смотрела на вас обоих. Он проверяет. Тихо, незаметно. Всё время пока мы сидели.

Я думаю об этом.

— Это... — Я ищу слово.

— Это значит что ты для него важна, — говорит Катя просто. — Не как тема разговора. Как человек рядом. Он следит чтобы ты была в порядке. По привычке, не нарочно — что хуже всего.

— Почему «хуже всего»?

— Потому что нарочно можно перестать, — говорит она. — А по привычке — нельзя. Это уже внутри.

Я сижу с этим.

— Катя.

— Что?

— Ты это из двух часов за кофейным столиком.

— Я иллюстратор, — говорит она. — Двух часов достаточно.

Мы молчим.

— И ещё, — говорит Катя.

— Что ещё?

— Когда Архипов позвонил и он сказал тебе «прости» — он сказал это как человек которому действительно жаль. Не вежливое «прости». Настоящее. — Пауза. — Он не хотел уходить.

— Архипов же...

— Архипов, — соглашается Катя. — Но он не хотел уходить. Это другое.

Я смотрю в окно.

Июньская суббота. Люди с собаками. Девочка с мороженым. Всё как всегда.

— Катя, — говорю я тихо.

— Что?

— Я влюблена.

— Знаю.

— Это страшно.

— Знаю.

— Он сложный.

— Знаю. — Она берёт мою руку. — Вера. Всё важное — сложное. Это не недостаток. Это цена.

— Цена чего?

— Настоящего, — говорит она просто.

Мы сидим ещё долго — с остывшим кофе, с июньским солнцем в окне, как сидят люди которым не нужно никуда.

В какой-то момент Катя говорит:

— Он купил анютины глазки.

— Купил.

— И спросил как поливать.

— Спросил.

— Вера.

— Что?

— Человек, который покупает цветы и спрашивает как поливать — не собирается уходить. Такие люди не покупают цветы на один раз. Они покупают чтобы растить.

Я смотрю на неё.

— Это про цветы?

— Это про всё, — говорит Катя.

Вечером мы с Катей идём гулять — по Чистым прудам, по бульварам, как ходили студентками когда она ещё жила в Москве.

Говорим про её работу — новая книга, про лисёнка который боится темноты. Про Петербург — она любит его, но скучает по московскому ритму. Про то что она, может быть, вернётся. Может быть.

Потом она говорит:

— Вера. Я хочу сказать кое-что. Серьёзно.

— Говори.

— Ты последние несколько лет — после Игоря — жила очень аккуратно. Понимаешь?

— Понимаю.

— Маленькие шаги. Безопасные решения. Четвёртый этаж, всё понятно, всё под контролем. — Она смотрит прямо. — Я не осуждаю. Это было нужно. Ты залечивалась.

— Катя...

— Дай скажу, — говорит она. — Я наблюдала за тобой два года. Как ты становилась тише. Осторожнее. Как убирала всё что могло — ну, ударить. — Пауза. — И я радовалась что ты в порядке. Но иногда думала: когда она снова будет живая.

Я иду рядом и молчу.

— Сегодня за кофе, — говорит Катя, — ты была живая. Вот так, просто — живая. Смотрела на него и отвечала мне и смеялась когда он сказал про Архипова. Живая. — Она останавливается. — Это он.

— Катя.

— Это он сделал, — говорит она. — Не потому что какой-то особенный. А потому что ты позволила. Наконец позволила кому-то рядом.

Я стою на бульваре.

Июньский вечер, тёплый, с запахом лип — те самые, с которых всё началось, или другие, неважно.

— Я боялась, — говорю я тихо.

— Знаю.

— Что снова будет как с Игорем.

— Знаю.

— Что я не замечу когда станет плохо.

— Вера, — говорит Катя. — Ты замечаешь всё. Ты профессиональный наблюдатель — ты бухгалтер, ты видишь детали которые другие пропускают. Ты просто не верила себе. — Пауза. — Теперь верь.

Я смотрю на бульвар.

Фонари зажигаются — один за другим, по очереди, как всегда в сумерках.

— Хорошо, — говорю я.

— Хорошо — это всё?

— Это главное, — говорю я. Её словами.

Катя смотрит на меня секунду.

Потом улыбается — широко, по-настоящему, той улыбкой которую я знаю двенадцать лет.

— Пойдём, — говорит она. — Я хочу мороженого.

Мы идём.

Ночью, когда Катя уже спит на диване, я лежу и смотрю в потолок.

Думаю о том, что она сказала.

«Ты была живая».

Я думаю — когда именно? В какой момент за кофе? Когда он сказал про Архипова и я смеялась? Или когда они говорили про Петербург и я смотрела на них обоих и думала что они похожи?

Или раньше — с самого начала, с парковки, с творожного пятна?

Может быть с парковки.

Может быть именно тогда — когда я вышла из машины и пошла смотреть на табличку у плинтуса и сказала «её видно только если лечь» — именно тогда что-то начало размораживаться. Тихо, незаметно.

Я беру телефон.

Время — почти полночь.

Пишу Максиму: «Ты не спишь?»

Он отвечает через минуту — значит не спал, или почти:

«Нет. Как Катя?»

«Сложная», — пишу я.

«В хорошем смысле?»

«В лучшем».

Пауза.

«Она тебя любит», — пишет он. — «Это видно».

Я смотрю на это.

Он заметил. За два часа за кофейным столиком — заметил как Катя смотрит на меня. Как держит за руку. Как говорит «дай скажу».

Конечно заметил.

Он наблюдательный.

«Да», — пишу я. — «Двенадцать лет».

«Хорошо иметь такого человека», — пишет он.

Пауза. Потом:

«Спокойной ночи, Вера».

«Спокойной ночи, Максим».

Я кладу телефон.

Смотрю в потолок.

Думаю о том что он написал «хорошо иметь такого человека» — с той особенной интонацией, которую я слышу даже в тексте. Немного тихой. Немного — завистливой, что ли. Как говорят про что-то чего самому не хватало.

У него не было Кати. Не было человека на двенадцать лет, который приезжает посмотреть и говорит «ты была живая».

Архипов — партнёр. Тамара Игоревна — коллега. Мама в Финляндии — позвонить можно, но другое.

Он один.

Был один.

Я думаю об этом долго.

Потом думаю: может быть больше не один.

Может быть.

Наверное.

Да.

За окном — июньская ночь, тёплая, с запахом города.

Катя дышит ровно на диване.

Где-то на другом конце Москвы человек не спит и смотрит на анютины глазки на подоконнике.

Или уже спит.

Неважно.

Главное что он там.

И что я здесь.

И что это — правильно.