Глава 22. Июль, своё место и вещи которые остаются

Июль начинается с жары.

Москва в июле — это особый вид испытания: асфальт плавится, метро дышит горячим, люди ходят с видом людей которые выжили назло. Я хожу с таким же видом и думаю что Петербург в июне был правильным решением — там было прохладно и хорошо.

Здесь хорошо тоже. Просто жарко.

В «Меридиане» — кондиционер, хорошая команда и первый квартал который я веду уже сама. Лазарев смотрит на мои сводки с тем выражением, с которым Нина Георгиевна смотрела на реестр: «хорошая структура». Это, как я уже знаю, высшая похвала в определённых кругах.

Я справляюсь.

Страшно иногда. Но справляюсь.

Мы с Максимом видимся часто — не каждый день, жизнь не позволяет, но часто. Среды у тёти Люды — теперь уже не в его столовой, он приезжает в мою, на Садовое, здесь тоже есть борщ хотя тётя Люда была бы недовольна качеством.

По выходным — по-разному. Иногда он, иногда я, иногда просто вместе куда-то. Никаких правил, никакого расписания. Просто — когда хочется, оба.

Хочется часто.

Анютины глазки на его подоконнике живут. Я проверяю при каждом визите.

— Полил? — говорю я.

— Полил, — говорит он.

— Когда последний раз?

— Вчера.

— Рано, — говорю я. — Раз в три дня.

— Я знаю раз в три дня.

— Тогда зачем вчера?

— Показалось что земля сухая.

Я смотрю на землю в горшке. Земля нормальная.

— Максим.

— Что?

— Ты их перепольёшь.

— Я не переполью.

— Ты тревожный цветовод.

Он смотрит на меня.

— Я не тревожный.

— Поливаешь через день потому что «показалось».

— Это предусмотрительность.

— Это тревожность.

Что-то в уголке рта.

— Хорошо, — говорит он. — Раз в три дня.

— Раз в три дня, — подтверждаю я.

Анютины глазки живут. Цветут даже — мелкие фиолетовые цветки, нелепые и яркие.

В середине июля Максим звонит днём — в рабочее время, что бывает когда что-то нужно сказать быстро.

— Вера.

— Да?

— Квартира в Петербурге. Я решил не продавать пока.

Я сижу за своим столом в «Меридиане» и думаю.

— Почему?

— Не знаю ещё что с ней делать. — Пауза. — Там нужен ремонт. Небольшой. И — я хочу забрать книги.

— Книги из его комнаты?

— И свои тоже. Там остались мои с детства. Я не забирал.

— Поедем?

Пауза.

— Ты снова?

— Я снова, — говорю я. — Скажи когда.

— В следующие выходные, — говорит он. — Если можешь.

— Могу.

— Хорошо.

— Хорошо.

Он молчит секунду.

— Вера.

— Да?

— Спасибо.

— Максим.

— Что?

— Я уже говорила — не благодари. Я хочу.

— Знаю, — говорит он. — Всё равно спасибо.

Я улыбаюсь в телефон.

— Пожалуйста, — говорю я.

В Петербурге второй раз — легче.

Не потому что горя меньше. Просто он уже знает что будет. Знает что пустая квартира, что запах нежилого, что балкон. Готов.

И я рядом.

Мы разбираем вещи — методично, как умеем оба. Он решает что оставить, что забрать, что отдать. Я упаковываю, записываю, не лезу с советами пока не просит.

Книги — отдельно, с любовью. Его детские — Жюль Верн, Стругацкие, что-то потрёпанное совсем. Отцовские технические — строительство, конструкции, один справочник по деревообработке.

— Возьмёшь всё? — говорю я.

— Всё.

— У тебя есть место?

— Найдётся.

— Максим.

— Что?

— Ты собираешь библиотеку.

— Да.

— Это хорошо.

Он смотрит на стопку книг.

— У отца была, — говорит он. — Я думал — зачем столько. Теперь понимаю зачем.

— Зачем?

— Чтобы что-то осталось, — говорит он. — После. Что-то что можно взять в руки.

Я сижу с этим.

— Да, — говорю я тихо. — Именно.

На балконе — анютины глазки цветут.

Мы поливали когда приезжали в прошлый раз, и они прижились — держатся, даже без солнца, как и обещали.

Максим стоит и смотрит на них.

— Живые, — говорит он.

— Говорила.

— Ты часто права.

— Я всегда права, — говорю я. — Просто иногда молчу.

Он смотрит на меня.

— Это опасно, — говорит он. — Когда ты молчишь.

— Почему?

— Потому что тогда не знаешь что думаешь.

— Ты спрашиваешь.

— Да, — говорит он. — Я спрашиваю.

Мы стоим на балконе — небо-полоска, двор-колодец, Петербург вокруг. Теперь уже второй раз, и это другое. Первый раз — тяжело и важно. Второй раз — просто своё. Как будто место знает нас.

— Максим.

— Да?

— Как ты?

Он смотрит на цветы.

— Лучше, — говорит он. — Каждый раз немного лучше.

— Это работает так, — говорю я. — Не сразу. Понемногу.

— Знаю, — говорит он. — Ты меня этому учишь.

Я смотрю на него.

— Я?

— Ты, — говорит он. — Ты умеешь — понемногу. Терпеливо. — Пауза. — Я привык или всё сразу или не трогать. Середины не было.

— Теперь есть.

— Теперь есть.

Мы стоим.

Голуби где-то на крыше. Чья-то музыка из окна — та же что в прошлый раз, или другая, неважно.

— Максим.

— Да?

— Я хочу тебя кое-что спросить.

— Спрашивай.

— Ты думал — что дальше? С нами.

Долгая пауза. Не уклонение — думает.

— Думал, — говорит он наконец.

— И?

— И я хочу, — говорит он, — чтобы ты была рядом. Не через восемнадцать этажей. Рядом. — Пауза. — Это не предложение. Пока. Это — что я думаю.

Я смотрю на него.

«Не предложение. Пока».

«Пока» — это слово которое я уже слышала. «А если не девять? Пока». Тогда оно открыло что-то. Сейчас — снова.

— Хорошо, — говорю я.

— Хорошо — это...

— Хорошо — это я тоже думаю, — говорю я. — Рядом. Не через восемнадцать этажей.

Он смотрит на меня.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо.

Мы стоим на балконе с анютиными глазками и смотрим на небо-полоску над двором-колодцем.

И я думаю — спокойно, без страха, просто думаю — что «рядом» это не страшно. Что рядом — это именно то что нужно. Что восемь лет на четвёртом этаже, и Игорь который ушёл, и парковочное место — всё это было дорогой. Не ошибкой. Дорогой.

К этому балкону.

К этому человеку.

К этому «пока» которое всегда становится «да».

Домой едем вечером — поезд, окно, темнота за стеклом.

Максим не спит на этот раз. Читает — ту самую книгу про строительство, отцовскую. Иногда что-то подчёркивает карандашом.

Я смотрю на него.

— Что там?

— Про соединения, — говорит он. — Как стыковать доски. Оказывается много способов.

— Зачем тебе?

— Полки, — говорит он просто.

Я смотрю на него.

— Ты правда будешь делать полки.

— Правда.

— Когда?

— Когда будет зачем.

Я смотрю на него.

«Когда будет зачем» — это значит когда будет куда ставить. Когда будет место которое надо обустраивать. Когда «рядом» станет конкретным адресом.

— Хорошо, — говорю я.

— Хорошо, — говорит он.

Он возвращается к книге. Я смотрю в окно.

Россия в темноте — та же что была месяц назад когда мы ехали впервые. Только теперь — иначе. Месяц назад я ехала к его горю. Сейчас — мы едем домой. Вместе.

Это другое.

Хорошее другое.

В конце июля Тамара Игоревна звонит мне.

Это неожиданно — мы не общаемся так часто с тех пор как я ушла с четвёртого этажа. Но она звонит.

— Вера, — говорит она. — Ты как?

— Хорошо, Тамара Игоревна. «Меридиан» нормально, справляюсь.

— Я знаю, — говорит она. — Лазарев встречал Северова на прошлой неделе. Сказал — «отличный специалист, спасибо за рекомендацию».

Я замираю.

— Какую рекомендацию?

Пауза.

— Вера, — говорит Тамара Игоревна. — Нина Георгиевна сама по себе не звонит в холдинги с рекомендациями. Она принципиальный человек.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, — говорит Тамара Игоревна, — что иногда люди делают что-то незаметно. И правильно делают.

Я сижу.

Максим. Он позвонил Нине Георгиевне. Или как-то вышел на неё. До того как Лазарев появился у меня в бухгалтерии — это было до, не после.

Он не сказал. Ни слова. Просто — сделал. Незаметно.

— Тамара Игоревна.

— Что?

— Вы шесть лет говорите что он хороший человек.

— Говорю.

— Вы правы.

— Знаю, — говорит она. И я слышу в её голосе улыбку — редкую, настоящую. — Береги его, Вера. Таких не много.

— Буду, — говорю я.

Вечером я звоню Максиму.

— Тамара Игоревна позвонила, — говорю я.

Пауза.

— И?

— И рассказала про Нину Георгиевну.

Долгая тишина.

— Максим.

— Да?

— Ты позвонил ей до того как Лазарев пришёл ко мне.

— Я попросил её — если встретит хорошую возможность — иметь тебя в виду. Не больше.

— Это не «не больше».

— Вера. — Пауза. — Ты заслуживала большего чем четвёртый этаж. Я это видел. Просто дал возможности тебя найти.

Я сижу с этим.

Он видел. Весь месяц — смотрел как она работает, думал что она заслуживает большего, и тихо сделал что мог. Не сказал. Не хвалился. Просто — сделал.

«Я видел как вы работаете» — это он говорил тогда, в пятницу после проверки. Я думала что это про доверие. Это было про большее.

— Максим, — говорю я.

— Да?

— Почему не сказал?

— Потому что это было бы не про тебя тогда, — говорит он. — А про меня. А это должно быть про тебя.

Я сижу на диване в июльский вечер и думаю о том, что этот человек — который не умел красиво, который держал расстояние, который хранил фотографию в конверте без клея — этот человек позвонил налоговому инспектору чтобы дать возможности найти меня.

Тихо.

Незаметно.

Потому что должно быть про меня.

— Максим.

— Да?

— Я тебя люблю.

— Знаю, — говорит он. И это «знаю» звучит не как «слышал уже» — как «мне это важно. Каждый раз».

— Ты мог бы ответить.

— Люблю, — говорит он. Просто. — Это лучше?

— Лучше.

— Хорошо.

Я слышу в телефоне — что-то тихое, фоновое. Листает страницу.

— Читаешь? — говорю я.

— Про соединения.

— Максим.

— Да?

— Когда будешь делать полки — я хочу помочь.

Пауза.

— Ты умеешь?

— Нет, — говорю я. — Но буду смотреть.

— Смотреть?

— Как ты смотрел на отца. Запоминаешь то что важно.

Тишина.

— Хорошо, — говорит он наконец. Тихо. — Приходи смотреть.

— Приду.

Мы ещё немного говорим — про ничего, про всё, про то что завтра пятница и можно не торопиться. Потом прощаемся.

Я кладу телефон.

Смотрю в потолок.

За окном — июльская Москва, жаркая, живая. Где-то на другом конце города человек читает про соединения и думает про полки. И про «когда будет зачем».

Я думаю о том, что полтора месяца назад я нажимала кнопку «22» в лифте. Теперь нажимаю другую. Но это не значит что двадцать второго нет — он там, и я здесь, и между нами не восемнадцать этажей а просто город. Который мы оба умеем пересекать.

Когда хочется.

А хочется — часто.

В последнюю пятницу июля я прихожу к нему.

Просто так — не по поводу, не по плану. Он открывает дверь, видит меня, отходит чтобы я вошла.

В квартире — стопки книг у стены. Книги из Петербурга, привезённые, ещё не разобранные — стоят прямо на полу вдоль стены.

— Не поставил? — говорю я.

— Некуда пока, — говорит он.

— Нужны полки.

— Нужны.

— Ты читал про соединения.

— Читал.

Я смотрю на книги. Потом на стену. Потом на него.

— Максим.

— Да?

— Давай в эти выходные, — говорю я. — Поедем в строительный. Купим доски, крепления. Будем делать.

Он смотрит на меня.

— Ты же не умеешь.

— Буду смотреть, — говорю я. — Я же сказала.

— Смотреть мало.

— Тогда буду подавать. И говорить куда кривит.

Он смотрит на стену. На книги. На меня.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо.

Мы идём на кухню — он делает кофе, я сижу на подоконнике рядом с анютиными глазками. Смотрю на них.

Цветут.

Июльское солнце в окне, жаркое даже вечером.

— Максим.

— Да?

— Помнишь что ты сказал в самом начале? В переговорной?

— Что именно?

— «Мне нужен переводчик. На случай технических терминов».

— Помню.

— Вот, — говорю я. — Я перевожу.

Он смотрит на меня.

— Что переводишь?

— Всё, — говорю я. — То что ты говоришь и то что не говоришь. В обе стороны.

Долгая пауза.

Он стоит с кофе и смотрит на меня — тем взглядом, который я теперь знаю наизусть: живой, тёплый, без ровности.

— Хороший переводчик, — говорит он.

— Лучший, — говорю я.

— Да, — говорит он. — Лучший.

Мы пьём кофе.

Анютины глазки цветут на подоконнике.

За окном — Москва, жаркая, своя.

И я думаю — без страха, без оговорок, просто думаю — что вот оно. Вот оно «своё место». Не адрес, не этаж, не должность. Просто — место где ты нужна. Где тебя слышат. Где «восемнадцать этажей» это не расстояние, а маршрут.

Туда и обратно.

Когда хочется.

Часто.

Анютины глазки смотрят на нас снизу — нелепые, яркие, живучие.

Совсем как мы.