Глава 25. Сентябрь, Катя и человек с лисёнком

Катя приезжает четвёртого сентября.

Поезд в семь вечера — я говорила что не надо встречать, она говорила что доберётся, я всё равно еду на вокзал.

Это не обсуждается.

Двенадцать лет дружбы имеют свои правила.

На Ленинградском вокзале я стою у выхода с перрона и жду.

Катя выходит — с огромным рюкзаком, с сумкой через плечо, с чемоданом на колёсиках и с видом человека который переезжает навсегда и взял только самое необходимое. Я знаю Катю. «Самое необходимое» у неё — это все краски, все кисти, все наброски за последние три года и один любимый свитер.

Она видит меня.

— Вера! — говорит она на весь перрон.

— Ты говорила не надо встречать, — говорю я, обнимая её.

— Хорошо что не послушала, — говорит она. — Я бы не довезла всё одна.

Я смотрю на её багаж.

— Катя. Ты переезжаешь в Москву или переселяешь Петербург?

— Это только краски, — говорит она. — Краски много места занимают.

— Сколько их у тебя?

— Достаточно.

Мы берём такси — большое, она настаивает на большом — и едем на Таганку.

Квартира маленькая — она говорила, — но с мастерской. Мастерская — это комната с большим окном и старым деревянным полом, который скрипит правильно.

Катя входит в мастерскую и стоит секунду.

— Вот, — говорит она.

— Хорошее окно.

— Северный свет, — говорит она. — Это главное. Художнику нужен северный свет.

— Откуда ты знаешь что северный?

— Смотрела на карту.

— До того как снимать?

— До того как снимать.

Я смотрю на неё.

— Катя.

— Что?

— Ты тоже делаешь всё через изучение.

Она смотрит на меня.

— Это про него?

— Это про вас обоих.

— Мы похожи?

— В этом — да.

Она думает секунду.

— Хорошо, — говорит она. — Значит поладим.

Мы разбираем краски — это занимает час, потому что у Кати системa которую понимает только она: по цвету, по производителю, по тому «с чем эта краска дружит». Я расставляю куда говорит, не спорю.

— Максим знает что я переезжаю? — спрашивает она.

— Знает.

— Что сказал?

— Сказал «хорошо».

— Это его «хорошо» которое просто хорошо или «хорошо» которое много значит?

Я смотрю на неё.

— Ты уже различаешь его «хорошо».

— Я иллюстратор, — говорит она. — Я различаю интонации по описанию.

— Второе, — говорю я. — Которое много значит.

— Я так и думала. — Она ставит банку с кадмием на полку. — Он рад что у тебя будет человек рядом.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он думает о тебе, — говорит она просто. — А тебе важно иметь своих людей. Значит ему важно что они есть.

Я думаю об этом.

— Да, — говорю я. — Наверное.

— Не наверное, — говорит Катя. — Точно. Давай вот эту — к окну.

Я ставлю банку к окну.

В десять вечера мы сидим на полу мастерской — есть ещё нечего, стульев ещё нет — и едим пиццу из коробки.

— Расскажи мне про него, — говорит Катя. — Новое. С тех пор как я уехала.

— Полки, — говорю я. — Кружка. Бродский на полке. «Оставайся».

— «Оставайся», — повторяет она. Медленно. — Он сказал «оставайся».

— Сказал. С подписью.

— Что значит с подписью?

Я объясняю — про письма без подписи, про нашу договорённость говорить вслух.

Катя слушает. Ест пиццу.

— Вера, — говорит она когда я заканчиваю.

— Что?

— Он меняется.

— Он учится.

— Это одно и то же, — говорит она. — Но — он меняется ради тебя. Это важно понимать.

— Он меняется для себя, — говорю я. — Просто со мной это легче.

Катя смотрит на меня.

— Ты его защищаешь.

— Я точно формулирую.

— Это одно и то же, — говорит она. И улыбается — широко, по-настоящему. — Хорошо. Это значит ты его.

— Что — его?

— Ну вот так, — говорит она. — Когда человек твой — ты точно формулируешь за него. Не оправдываешь — именно точно формулируешь. Видишь как есть.

Я сижу с пиццей и думаю об этом.

— Да, — говорю я.

— Да — это всё?

— Да — это всё.

Катя кивает.

— Хорошо.

Мы едим.

За окном — Москва, сентябрьская, чуть прохладная. Первый раз за лето — прохладная.

— Как тебе Москва? — говорю я.

— Большая, — говорит Катя. — Но я помню. — Пауза. — Другая чем была. Или я другая.

— Наверное оба.

— Наверное. — Она смотрит в окно. — Вера. Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Я переехала не только из-за работы.

— Знаю.

— Ты знала?

— Катя. Двенадцать лет.

Она смотрит на меня.

— Я переехала потому что у тебя теперь есть жизнь. Настоящая. Я хочу быть рядом с этой жизнью. — Пауза. — Не потому что ты не справишься без меня. Потому что хочу видеть.

Я смотрю на неё.

— Хочешь видеть как у меня хорошо.

— Да, — говорит она просто. — Два года ты залечивалась. Я наблюдала из Питера и хотела быть здесь. Теперь можно.

Я думаю о том что она говорила летом — «ты была живая». Что она видела и ждала.

— Катя.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что. — Она берёт последний кусок пиццы. — Когда я познакомлюсь с ним нормально? Не за кофе на час — нормально.

— Когда хочешь.

— В эти выходные?

— Спрошу.

— Не спрашивай, — говорит она. — Скажи что мы приходим в субботу. Он согласится.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты скажешь, — говорит она. — А ты для него — важнее неудобства.

Я смотрю на неё.

— Ты это знаешь по двум часам за кофе.

— Я это знаю по тому, что ты мне рассказывала три месяца, — говорит она. — Кофе это просто подтверждение.

Максиму я пишу в одиннадцать ночи:

«Катя приехала. Можно в субботу к тебе? Она хочет познакомиться нормально».

Он отвечает быстро — не спит, работает наверное:

«Да. Во сколько?»

«В двенадцать?»

«Хорошо. Я сделаю обед».

Я смотрю на «я сделаю обед».

Пишу Кате: «В субботу в двенадцать. Он сделает обед».

Катя отвечает: «Я говорила».

Суббота.

Мы приходим в двенадцать.

Максим открывает дверь — в домашнем, не в пиджаке. Видит Катю. Катя видит его.

— Привет, — говорит Катя.

— Привет, — говорит он. — Заходите.

Мы заходим.

В прихожей — наше зеркало. Катя видит его, смотрит на меня, смотрит на Максима, ничего не говорит. Но я знаю этот взгляд — она заметила.

На кухне пахнет — хорошо, сложно, чем-то тушёным.

— Что готовишь? — говорю я.

— Курица, — говорит он. — С овощами. По рецепту.

— По рецепту из интернета?

— Да.

— Как паста?

— Нет. Другой сайт.

Катя смотрит на нас — на этот разговор — с выражением человека который рисует внутри.

— Максим, — говорит она.

— Да?

— Можно я посмотрю полку?

— Полки, — поправляет он. — Уже три.

— Три? — говорит Катя. — Вера, ты не сказала про три.

— Вторую и третью сделали в прошлую субботу, — говорю я.

— Покажи, — говорит Катя Максиму.

Он идёт в большую комнату. Мы за ним.

Полки — три, вдоль стены. Ровные, из хорошего дерева. На них — книги, уже много: строительная, Стругацкие, Бродский, и другие которые он достал из стопок с пола. Расставлены аккуратно, по размеру примерно.

Катя смотрит.

— Сам сделал?

— Да.

— Первый раз?

— Да.

— Ровные, — говорит она.

— Она говорила куда кривит, — говорит Максим.

— Три миллиметра, — говорю я.

Катя смотрит на меня. Потом на него. Потом на полки.

— Хорошая работа, — говорит она. — Обоим.

Максим смотрит на неё.

— Спасибо.

— Я серьёзно, — говорит Катя. — Один делает, другой говорит куда кривит. Это правильное разделение.

— Да, — говорит он. Смотрит на полки. — Ещё три нужно.

— Книг много?

— Достаточно.

Катя кивает с видом человека который поставил галочку.

За обедом — курица с овощами, хорошая, лучше пасты, он сам говорит «лучше пасты» — они разговаривают.

Я наблюдаю.

Катя спрашивает про компанию — он отвечает. Он спрашивает про книги которые она иллюстрирует — она рассказывает про лисёнка который боится темноты.

— Про страх темноты — для детей? — говорит он.

— Для детей про всё, — говорит Катя. — Дети не боятся сложных тем. Взрослые боятся что дети боятся.

— Согласен.

— Вы говорили это про детей, — говорю я. — Тогда в кафе.

— Говорили, — соглашается Максим.

— Я помню, — говорит Катя. — Мы сошлись в этом. — Пауза. — Максим. У лисёнка в конце книги есть друг. Который не боится темноты. Лисёнок учится у него.

— Хорошо, — говорит Максим.

— Я не закончила. — Катя смотрит на него. — Потом оказывается что друг тоже боится. Просто другого. И они помогают друг другу.

Тишина.

Максим смотрит на неё.

— Понятно, — говорит он.

— Это не про вас, — говорит Катя невозмутимо. — Это просто книга.

— Конечно, — говорит Максим.

Я смотрю в тарелку.

— Конечно, — говорю я.

Катя ест курицу с видом человека который совершенно ни на что не намекал.

После обеда Максим моет посуду — я говорю «я помою», он говорит «ты гость», я говорю «я не гость», он говорит «Катя гость», я говорю «тогда я помогу тебе». Он соглашается.

Катя сидит за столом и наблюдает.

Мы моем посуду — он моет, я вытираю, это уже распределилось как-то само. Разговариваем про что-то рабочее его, я не помню про что именно, просто — разговариваем.

Катя молчит.

Это для неё нетипично.

Потом она говорит:

— Максим.

— Да?

— У вас есть своя интонация.

Он смотрит на неё.

— Что значит своя?

— Когда вы разговариваете — у вас ритм общий. — Она смотрит на нас обоих. — Это не сразу появляется. Это от времени.

— Мы полгода знакомы, — говорю я.

— Я знаю, — говорит Катя. — Я не про количество времени. Про качество.

Максим вытирает руки о полотенце. Смотрит на Катю.

— Это комплимент? — говорит он.

— Это наблюдение, — говорит Катя.

Что-то в уголке его рта.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Она берёт твои слова.

— Наоборот, — говорю я. — Это твои слова. Я взяла у тебя, она взяла у меня.

Катя смотрит на нас.

— Интонация, — говорит она удовлетворённо. — Вот видите.

Катя уходит в пять.

Максим провожает нас обеих до лифта — это жест которого я не ожидаю, обычно он провожает до двери квартиры.

У лифта Катя поворачивается к нему.

— Максим.

— Да?

— Я рада что она с вами.

Пауза.

— Я тоже, — говорит он.

— Хорошо. — Она смотрит на него прямо, без обиняков — как всегда. — Я буду рядом. Это хорошо или плохо для вас — решайте сами.

— Хорошо, — говорит он. Без паузы.

— Почему?

— Потому что вы важны ей, — говорит он. — А что важно ей — важно мне.

Катя смотрит на него.

Долго.

Потом — кивает. Один раз, чётко. Как человек который получил ответ который ждал.

— Хорошо, — говорит она.

Лифт приходит.

Мы входим. Двери закрываются.

Катя молчит пока лифт едет вниз.

На улице — говорит:

— Он сказал «что важно ей — важно мне».

— Слышала.

— Вера.

— Что?

— Это не маленькая вещь.

— Знаю.

— Это большая вещь.

— Знаю, Катя.

— Просто убедись что ты знаешь, — говорит она. — Что ты это слышишь. Не мимо.

Я иду рядом с ней по сентябрьской Москве — прохладной, с первыми жёлтыми листьями на асфальте — и думаю о «что важно ей — важно мне».

Сказал без паузы.

Не подумал — просто сказал. Значит думал раньше. Значит это уже было внутри, просто ждало вопроса.

— Слышу, — говорю я.

— Хорошо, — говорит Катя.

Мы идём.

— Катя.

— Что?

— Как он тебе? По-настоящему.

Она идёт рядом. Думает — по-настоящему думает, не сразу отвечает.

— Он смотрит на тебя, — говорит она наконец.

— Ты говорила уже.

— Сейчас иначе. — Пауза. — Тогда — проверял что ты здесь. Сейчас — просто смотрит. По-другому.

— Как?

— Как смотрят на своё, — говорит она просто.

Я иду и молчу.

— Это хорошо, Катя?

— Это лучшее, — говорит она.

Вечером Максим пишет:

«Катя — хорошая».

Я смотрю на это.

«Хорошая — это нечего улучшить?»

«Да».

«Значит высшая оценка».

«Да».

Пауза.

«Она сказала что будет рядом».

«Да. Ты не против?»

Долгая пауза.

Потом:

«Нет. Приятно что у тебя есть кто-то близко».

Я смотрю на это.

«Ты тоже теперь близко».

Пауза.

«Я знаю».

«Это письмо?»

«С подписью», — пишет он.

Я улыбаюсь.

«Получила».

«Хорошо».

«Максим».

«Да».

«Спокойной ночи».

«Спокойной ночи».

Пауза — я уже убираю телефон — потом вибрирует:

«Анютины глазки всё ещё цветут».

Я смотрю на это.

Сентябрь. Они всё ещё цветут.

Живучие.

«Говорила», — пишу я.

«Говорила», — отвечает он.

Я кладу телефон.

Смотрю в потолок.

За окном — сентябрьская ночь, первая настоящая прохладная. Где-то на Таганке Катя расставляет краски в мастерской с северным светом. Где-то на другом конце Москвы человек смотрит на анютины глазки которые всё ещё цветут.

Я здесь.

Они там.

Все близко.

Это, думаю я, и есть — своё. Своё место. Свои люди.

Не вдруг. Не по плану.

По-настоящему.