Глава 27. Берлин, кофе и расстояние в три часа

Берлин — серый и чёткий.

Не питерской серостью — питерская мягкая, расплывчатая, как акварель под дождём. Берлинская — графическая. Прямые линии, углы, стекло и бетон, небо как натянутый холст.

Я приезжаю в отель в полдень — по московскому времени уже три, по берлинскому час дня, голова немного плывёт от этой разницы.

Номер — хороший, с окном на улицу. Раскладываю вещи. Нахожу зарядку. Пишу Максиму:

«Приехала. Отель нормальный».

Он отвечает через минуту — значит не спал всё-таки, работает:

«Хорошо. Как перелёт?»

«Спала».

«Хорошо».

«Ты поспал?»

«Немного».

«Максим».

«Что».

«"Немного" — это средняя оценка».

«В данном случае — положительная».

Я смотрю на это и думаю: он взял мою фразу. Я взяла его, он взял мою. Мы давно уже говорим словами друг друга.

Это — своя интонация. То что Катя называла.

«Иди поспи нормально», — пишу я.

«Встреча в три».

«До встречи — час. Ляг».

«Вера».

«Что».

«Ты из Берлина управляешь моим расписанием».

«Я бухгалтер. Я управляю всем».

Долгая пауза.

Потом: «Лягу на сорок минут».

«Хорошо».

«Разбудишь?»

Я смотрю на это.

Он просит разбудить.

Максим Северов — который всегда встаёт раньше всех, который никогда не опаздывает, который, я уверена, просыпается без будильника — просит разбудить.

«Да», — пишу я.

Ставлю будильник на двадцать минут вперёд по его времени.

Первые два дня — работа.

Переговоры с немецкой стороной, встречи, документы. Вайс — знакомый уже, помнит меня по тем переговорам через экран. Пожимает руку.

— Вы лучше выглядите вживую, — говорит он.

— Спасибо, — говорю я. — Вы тоже.

Это правда — вживую Вайс оказывается менее строгим чем на экране. У него есть юмор, просто он прячет его глубоко. Мы находим общий язык к концу первого дня.

Вечером — пишу Максиму. Подробно: как прошло, что решили, что осталось. Не краткую сводку — рассказываю. Он отвечает — вопросы, комментарии, иногда «это правильно» или «осторожно с этим пунктом».

Не параллельно.

Это хорошо.

В среду вечером — свободно.

Переговоры закончились раньше. Вайс предлагает ужин с командой — я говорю «завтра, если можно», он понимает. Мне нужен вечер просто так.

Я беру карту — бумажную, в отеле дали — и иду в Пренцлауэр-Берг.

Район — живой, неровный, со старыми домами и новыми вывесками. Кафе на каждом углу. Я иду по улице и смотрю — и понимаю что ищу то самое. Маленькое, с хорошим кофе.

Нахожу через двадцать минут — почти случайно. Узкое, с деревянными столиками, с запахом который говорит «здесь серьёзно относятся к кофе».

Вхожу.

Сажусь у окна.

Заказываю — американо, как он пьёт, просто потому что. Бариста делает молча, с сосредоточенным лицом.

Кофе приносят.

Пью.

Хороший.

Лучший за три дня в Берлине — это правда.

Достаю телефон. Фотографирую кружку, окно, улицу за стеклом.

Пишу Максиму:

«Нашла. Пренцлауэр-Берг. Ты прав — хороший кофе».

Фотографию прикладываю.

Он отвечает через несколько минут — долго по его меркам, значит был на звонке:

«Какое кафе?»

Я смотрю на название над стойкой.

«"Вольфганг". Смешное название для кафе».

«Там был Вольфганг. Хозяин».

«Ты познакомился с хозяином?»

«Архипов познакомился. Я стоял рядом».

Я смотрю в окно на берлинскую улицу и думаю об Архипове который знакомится с хозяевами кафе, и о Максиме который стоит рядом.

«Ты не одинокий, — пишу я. — Ты избирательный».

Долгая пауза.

Потом: «Возможно».

«Точно».

«Как там?»

Я смотрю в окно.

Берлинская улица, октябрь, люди с велосипедами и кофе навынос. Каштаны — жёлтые, берлинские, другие чем московские. Небо — то самое, графическое.

«По-другому, — пишу я. — Интересно. Но хочу домой».

Долгая пауза.

«Домой — это куда?»

Я смотрю на этот вопрос.

Умный вопрос. Тихий. Без давления.

Он спрашивает не «ко мне?» — он спрашивает «куда». Потому что понимает что это важно — куда именно.

Я думаю.

«К тебе», — пишу я. — «Если можно».

«Можно», — пишет он. Сразу. Без паузы.

Я сижу с телефоном в руках в берлинском кафе с хозяином Вольфгангом и думаю, что «к тебе» — это ответ который я дала без оговорок. Без «наверное» и «если что». Просто — к тебе.

«Хорошо», — пишу я.

«Хорошо», — пишет он.

В четверг утром он звонит.

Не пишет — звонит. В восемь по московскому, семь по берлинскому. Я ещё не встала.

— Да, — говорю я в трубку. Голос сонный.

— Разбудил?

— Нет, я уже... нет, разбудил. Ничего.

— Прости.

— Не прощаю, — говорю я. — Зачем звонишь?

— Просто хотел услышать.

Я лежу в берлинском отеле и слушаю его голос.

— Услышал?

— Да.

— Хорошо?

— Да.

Мы молчим секунду.

— Максим.

— Да?

— Ты соскучился.

— Да.

— Это можно было написать.

— Можно, — говорит он. — Но это не то же самое.

Я думаю об этом.

— Нет, — соглашаюсь я. — Не то же самое.

— Как переговоры?

— Завтра финальная встреча. Думаю — хорошо закончим.

— Вайс сложный?

— Нет. Просто аккуратный. Мне такие понятны.

— Знаю, — говорит он.

— Знаешь?

— Ты и сама аккуратная.

Я смотрю в берлинский потолок.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

— Максим.

— Что?

— Это наблюдение или комплимент — выбери одно.

Пауза.

— Оба, — говорит он.

— Можно оба?

— Иногда одно и то же.

Я улыбаюсь.

— Я встаю, — говорю я. — Завтракать иду.

— Хорошо.

— Позвоню вечером.

— Хорошо.

— Максим.

— Да?

— Рада что позвонил. Даже в семь утра.

Пауза.

— Хорошо, — говорит он. И в этом «хорошо» — то тёплое, которое я слышу даже через тысячу километров.

Пятница — финальная встреча.

Вайс доволен. Я довольна. Документы подписаны, всё чётко. Он жмёт руку.

— Хорошая работа, — говорит он. — Ваш Северов сказал что вы лучший специалист которого он видел.

Я смотрю на него.

— Он сказал это вам?

— Когда мы говорили про контракт. Месяц назад. Сказал — финансовый блок будет вести Климова, ей можно доверять.

Я стою и думаю.

Месяц назад. Когда мы ещё только выстраивали работу с «Меридианом». Когда я ещё сама не была уверена что справлюсь.

Он был уверен.

Тихо. Не сказал мне. Просто — был уверен и сказал партнёрам.

Как Нина Георгиевна.

Тихо. С подписью в другую сторону.

— Спасибо, — говорю я Вайсу.

— Ему скажите, — говорит Вайс с лёгкой улыбкой. — Он первый.

В субботу утром — самолёт домой.

Я в аэропорту, в зале ожидания, с кофе. Пишу Максиму:

«Вылетаю через час».

«Хорошо. Встретить?»

Я смотрю на это.

Он предлагает приехать в аэропорт.

«Не нужно», — пишу я. — «Я сама доберусь».

«Я приеду».

«Максим».

«Вера».

«Я доберусь».

«Я знаю что доберёшься».

«Тогда зачем?»

Долгая пауза.

«Потому что хочу», — пишет он.

Три слова.

Те самые.

«Потому что хотел» — в галерее, первый раз.

Теперь — «потому что хочу». В аэропорт.

Я смотрю на эти три слова.

«Хорошо», — пишу я.

Шереметьево, два часа дня.

Я выхожу из зоны прилёта с чемоданом. Ищу глазами.

Он стоит — у стойки с табличками, без таблички. Просто стоит. В пальто — октябрь, холодно уже — и смотрит на выход.

Видит меня.

Идёт навстречу.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

Он берёт чемодан — просто берёт, без вопроса. Мы идём к выходу.

— Как перелёт?

— Нормально. Спала.

— Хорошо.

— Максим.

— Да?

— Вайс сказал что ты говорил ему про меня. Месяц назад.

Пауза.

— Говорил.

— Что я лучший специалист которого ты видел.

— Да.

— Почему не сказал мне?

Он идёт рядом. Думает.

— Потому что ты бы не поверила, — говорит он. — Тогда. Ты только начинала в «Меридиане». Тебе нужно было самой убедиться.

Я иду рядом с ним по аэропорту и думаю об этом.

— А им сказал чтобы они знали.

— Чтобы они дали тебе пространство работать, — говорит он. — Не давили. Не проверяли каждый шаг.

— Ты расчистил мне пространство.

— Немного.

— Максим.

— Да?

— Это было — не параллельно.

Пауза.

— Да, — говорит он.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть за что.

— Хорошо, — говорит он. — Пожалуйста.

Мы выходим на улицу — октябрьский воздух, холодный, московский. Другой чем берлинский. Свой.

— Едем ко мне? — говорит он.

— Да.

— Голодная?

— Немного.

— Я сварил суп.

Я останавливаюсь.

— Ты сварил суп?

— Да.

— Пока я была в Берлине.

— Сегодня утром.

— По рецепту?

— По рецепту.

— Максим.

— Что?

— Ты сварил суп к моему прилёту.

— Да.

— Это письмо.

— С подписью, — говорит он.

Я смотрю на него — в октябрьском аэропорту, с моим чемоданом в руке, спокойного и своего.

— Получила, — говорю я тихо.

Мы идём к машине.

Дома — у него, его дом теперь немного мой тоже — пахнет супом.

Настоящим, домашним.

Я сижу на кухне, он наливает. Мы едим — молча поначалу, просто едим. Потом я рассказываю про Берлин — подробно, с деталями: Вайс и его спрятанный юмор, кафе Вольфганга, каштаны другого цвета, серое графическое небо.

Он слушает. Спрашивает. Иногда кивает.

— Понравился? — говорит он. — Город.

— Да. Другой. Интересный. — Я смотрю на него. — Но я хотела домой.

— Ты говорила.

— Говорила.

— «К тебе», — повторяет он. Тихо. Как будто пробует слово снова.

— Да.

— Это важно, — говорит он.

— Знаю.

— Что ты сказала именно так.

— Знаю, Максим.

Он смотрит на меня.

— Хорошо, — говорит он наконец.

— Хорошо.

Мы едим суп.

На полке в большой комнате — четыре книги.

В прихожей — зеркало.

На подоконнике — анютины глазки. Я смотрю на них краем глаза.

— Поливал?

— Полил вчера.

— Три дня прошло?

— Три.

— Хорошо.

— Они хорошо выглядят, — говорит он. — Для октября.

Я смотрю на цветы.

Октябрь. Они всё ещё цветут.

— Живучие, — говорю я.

— Говорила, — говорит он.

И мы улыбаемся — оба, одновременно, как улыбаются люди у которых есть своя история. Своя — которую никому не надо объяснять.

Вечером — я остаюсь.

Разумеется.

Он не говорит «оставайся» — просто уже так, просто это понятно. Я иду в ванную, там моя зубная щётка — появилась как-то, как всё у нас.

Ложусь.

Он приходит позже — я уже почти сплю.

Ложится рядом.

— Максим, — говорю я в темноте.

— Да?

— Рада что вернулась.

— Я рад что вернулась.

— «Что вернулась» или «что ты вернулась»?

Пауза.

— Что ты вернулась, — говорит он. — Это письмо. С подписью.

— Получила.

Тишина.

Октябрьская ночь за окном. Темно. Тихо.

— Максим.

— Да?

— Следующий раз — поедем вместе.

— В Берлин?

— Куда-нибудь. Неважно куда.

Долгая пауза.

— Да, — говорит он. — Поедем.

— Покажешь мне Пренцлауэр-Берг.

— Ты уже была.

— Покажи ещё раз. С тобой.

Тишина.

— Хорошо, — говорит он.

— Договорились.

Мы лежим в темноте.

Я думаю о неделе — о том как далеко было, и одновременно не далеко. О «потому что хочу» в три слова. О супе к прилёту. О «что ты вернулась».

Думаю о том что расстояние — оно разное. В метрах и этажах — одно. Внутреннее — другое. Берлин — три часа лёта и три часа разницы, но мы разговаривали каждый день, не параллельно.

Расстояние не страшно когда не параллельно.

— Максим.

Молчание.

— Максим.

Ровное дыхание.

Спит.

Я улыбаюсь в темноту.

Засыпаю следом.