Глава 29. Декабрь, лисёнок и неожиданное

Книга выходит в начале декабря.

Катина — та самая, про лисёнка который боится темноты. Издательство детское, московское, тираж небольшой но хороший. Катя говорит об этом буднично — «вышла, можно купить» — но я слышу под буднично то, что там есть.

Я покупаю три экземпляра.

Один — себе. Один — маме, она любит Катины книги. Один — не думаю кому, просто беру.

В субботу мы с Катей идём в книжный.

Её книга стоит на полке — в детском отделе, среди других. Небольшая, с обложкой которую я знаю наизусть: лисёнок у края тёмного леса, смотрит в темноту, уши прижаты. Напуган. Но стоит.

Катя берёт экземпляр. Смотрит.

— Ну, — говорю я.

— Ну, — говорит она.

— Как?

— Странно, — говорит она. — Когда рисуешь — оно твоё. Когда выходит — уже всех.

— Это хорошо?

— Да. — Пауза. — И страшно немного.

— Обе вещи сразу.

— Да.

Мы стоим в книжном перед полкой.

— Катя.

— Что?

— Лисёнок хороший.

— Я знаю, — говорит она просто. — Но приятно слышать.

Мы берём ещё по экземпляру — она подпишет, традиция — и идём в кафе рядом.

В кафе Катя подписывает мой экземпляр.

Долго думает. Потом пишет — я не смотрю, она не любит когда смотрят.

Закрывает. Протягивает.

Я открываю на титульной странице.

«Вере — которая всегда говорит куда кривит. И всегда права. Люблю. К.»

Я смотрю на это.

— Катя.

— Что?

— Ты написала про полки.

— Я написала про тебя, — говорит она. — Полки — это метафора.

— Метафора чего?

— Того что ты умеешь. — Она берёт кофе. — Ты видишь куда кривит. В работе, в людях, в себе. Не всегда говоришь — но видишь. А когда говоришь — права.

Я смотрю на надпись.

— Спасибо.

— Не за что. — Пауза. — Ему тоже купила?

— Да.

— Не подписала ещё?

— Нет. Хотела спросить — что написать.

Катя смотрит на меня.

— Вера. Ты спрашиваешь меня что написать Максиму.

— Ты автор.

— Ты его знаешь лучше меня.

— Но ты видишь со стороны.

Катя думает. Пьёт кофе.

— Напиши то что правда, — говорит она наконец. — Не красиво. Правда.

— Это его слова.

— Знаю, — говорит Катя. — Поэтому и говорю.

Вечером я сижу с книгой и думаю.

Что написать.

Не красиво. Правда.

Открываю титульную страницу. Беру ручку.

Пишу.

Закрываю.

Смотрю на обложку — лисёнок у края тёмного леса. Напуган. Но стоит.

В воскресенье — мы у него.

Он что-то делает с четвёртой полкой — докручивает, проверяет уровнем. Я сижу на полу с книгой Стругацких — дочитываю, наконец.

— Максим.

— Да? — Не отрывается от полки.

— У меня для тебя есть кое-что.

— Что?

— Книга.

Он оборачивается.

Я протягиваю — Катин лисёнок, закрытый.

Он берёт. Смотрит на обложку.

— Катина?

— Да. Вышла.

Он открывает. Листает — аккуратно, как листает всё. Смотрит на иллюстрации.

Я наблюдаю.

Он читает — не пролистывает, читает. Молча, внимательно. Книга небольшая — детская — но он читает как читает технические справочники. Серьёзно.

Доходит до конца.

Закрывает.

Смотрит на обложку.

— Хорошая книга, — говорит он.

— Что понравилось?

— Они оба боятся, — говорит он. — И оба помогают. Это честно.

Я смотрю на него.

— Открой титульную страницу.

Он открывает.

Читает то что я написала.

Молчит.

Долго.

Я жду.

— Вера, — говорит он наконец.

— Да?

— Что ты написала.

— Прочитал?

— Прочитал, — говорит он. — Но — вслух скажи.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня — серьёзно, внимательно. Хочет услышать голосом. Не текстом — голосом.

Я беру книгу. Читаю то что написала:

— «Максиму. Который тоже боится темноты. Который всё равно стоит. Это — про тебя. Люблю. В.»

Тишина.

Декабрьская, тихая, с первым снегом который начался сегодня утром.

Он смотрит на меня.

— Люблю, — повторяет он. Тихо. Просто проверяет — есть оно там, в надписи. Есть.

— Да, — говорю я.

— Хорошая надпись, — говорит он.

— Не красиво. Правда.

— Это лучше красивого.

— Знаю.

Он смотрит на книгу в руках. Потом идёт к полке — той самой, которую только что докрутил. Ставит лисёнка рядом с Бродским.

Отступает. Смотрит.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо, — говорю я.

На полке теперь пять книг. Разные. Рядом.

В понедельник происходит неожиданное.

Я на работе, три часа дня, разбираю контракты. Телефон вибрирует — Максим, сообщение.

«Можешь говорить?»

«Да, секунду».

Выхожу в коридор.

— Да.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Я хочу показать тебе кое-что. Сегодня вечером.

— Что?

— Вечером, — говорит он. — Приедешь?

— Да.

— В семь.

— Хорошо.

Он кладёт трубку.

Я стою в коридоре «Меридиана» и думаю: что это.

Не знаю.

«Кое-что» — это не по его стилю. Он обычно говорит прямо. «Кое-что» — значит что-то для чего слова подбираются заранее.

Интересно.

В семь я у него.

Дверь открывает сразу — ждал.

— Привет.

— Привет. Что случилось?

— Ничего не случилось. — Он отходит. — Заходи.

Захожу.

В прихожей — всё как обычно. Зеркало. Вешалка. Запах — сегодня пахнет деревом, стружкой.

— Максим.

— В большую комнату, — говорит он.

Иду в большую комнату.

И останавливаюсь.

Полки.

Все шесть — готовы.

Три недели я видела процесс — суббота за субботой, одна за другой. Сейчас — все вместе, вдоль всей стены. Ровные, из одного дерева, одной высоты. На них — книги, все книги с пола, расставленные.

И — справа, на последней полке — пустое место.

То самое. Которое мама сказала оставить.

Он оставил.

Я стою и смотрю.

— Максим.

— Да?

— Ты закончил.

— Вчера ночью.

— Ночью?

— Не спалось, — говорит он. — Доделал последнюю.

Я смотрю на полки. На книги. На пустое место справа.

— Красиво, — говорю я.

— Ровно, — поправляет он.

— Можно одновременно.

— Можно, — соглашается он.

Я иду к полкам — смотрю на книги, на порядок. Строительная. Стругацкие. Бродский. Мои Стругацкие. Катин лисёнок. И много других — которые были на полу, теперь здесь.

— Как расставлял?

— По размеру, — говорит он. — И немного — по смыслу.

— По смыслу?

— Технические отдельно. Стихи отдельно. Художественное — своя полка.

— Это система.

— Да.

Я смотрю на полки.

На лисёнка рядом с Бродским.

— Максим. Лисёнок и Бродский — это один раздел?

— Это, — говорит он, — отдельная полка. Любимое.

Я смотрю на него.

— Лисёнок — любимое?

— Уже да, — говорит он. Просто. Как будто это очевидно.

Я стою у полки и думаю, что этот человек поставил детскую книгу про лисёнка который боится темноты рядом с Бродским. На полку любимого.

Это, думаю я — без слов, просто чувствую — это очень много.

— Максим.

— Да?

— Это не то что ты хотел показать.

Он смотрит на меня.

— Нет, — говорит он.

— Что тогда?

Он идёт к полкам. Справа — пустое место. И рядом с пустым местом — я только сейчас замечаю — стоит что-то маленькое. Не книга.

Коробочка.

Небольшая, деревянная. Он сделал сам — я вижу по текстуре, по тому как сделана. Из того же дерева что полки.

— Что это? — говорю я тихо.

— Открой, — говорит он.

Я беру коробочку. Она лёгкая. Крышка — просто снимается, без замка.

Открываю.

Внутри — кольцо.

Простое. Тонкое. Из светлого металла, без камня, без лишнего.

Я стою с коробочкой в руках.

Молчу.

— Максим, — говорю я наконец.

— Да?

— Ты сделал коробочку сам.

— Да.

— Из дерева от полок.

— Осталось немного.

— Ты сделал коробочку для кольца из дерева от полок.

— Да.

Я смотрю на кольцо. Потом на него. Потом снова на кольцо.

— Максим.

— Да?

— Это...

— Вера, — говорит он. И голос у него — ровный, как всегда, но под ровным что-то есть. То что бывает когда говоришь что-то очень важное и держишь себя в руках. — Я не умею делать это красиво. Я не буду на колено. Я просто скажу.

— Говори.

— Я хочу, — говорит он, — чтобы ты была рядом. Не через восемнадцать этажей. Не через весь город. Просто — рядом. Постоянно. — Пауза. — Это предложение. С подписью.

Тишина.

Декабрь за окном. Снег.

Я стою с деревянной коробочкой в руках, с кольцом внутри которое он выбрал или заказал или нашёл — я не знаю когда, не знаю как, но он думал об этом. Думал и не говорил.

Письмо без подписи.

Пока не пришло время.

— Максим, — говорю я.

— Да?

— Ты говорил «не предложение. Пока». В Петербурге.

— Говорил.

— «Пока» закончилось?

— Да, — говорит он. — Давно.

— Давно — это когда?

Он думает.

— Когда ты привезла борщ, — говорит он. — Наверное тогда.

Я стою.

Борщ в контейнере со стикером. Тот воскресный день когда он закрылся и она пришла с едой и стикером про тётю Люду.

Тогда.

— Максим.

— Да?

— Ты не торопишься с ответом, — говорит он. Тихо. — Можешь думать.

— Я не думаю, — говорю я.

— Нет?

— Нет. Я просто... — Я смотрю на кольцо. — Я хочу запомнить. Этот момент. Полки и лисёнок и коробочка из дерева.

Он смотрит на меня.

— Запомнила?

— Запоминаю.

Пауза.

— Вера.

— Да?

— Ответ?

Я смотрю на него.

На его спокойное лицо за которым — я давно умею видеть — не спокойствие. Ожидание. Тихое, напряжённое, его.

— Да, — говорю я.

Просто.

Без объяснений.

Его любимое моё слово.

Он смотрит на меня секунду.

Потом берёт кольцо из коробочки. Берёт мою руку. Надевает.

Аккуратно. Тихо. По его.

Мы стоим у полок в декабрьский вечер.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо, — говорю я.

Потом мы сидим на полу — диван снова отодвинут, он двигал что-то когда вешал последние полки — и едим что-то. Я не помню что именно. Что-то тёплое.

— Максим.

— Да?

— Ты думал об этом с борща?

— Думал, — говорит он. — Не про кольцо сразу. Просто — понял тогда.

— Что понял?

— Что правильно, — говорит он. — Ты и я. Что это — правильно.

— Потому что борщ?

— Потому что ты пришла, — говорит он. — Я закрылся, ты пришла. Не требовала объяснений, не обижалась. Просто — пришла. С едой. Со стикером про тётю Люду.

Я смотрю на кольцо на руке.

— Тётя Люда будет рада.

— Да, — говорит он. — Скажем ей.

— Она скажет «хороший мальчик».

— Наверное.

— И нальёт тебе компот.

— Вероятно.

Что-то в уголке рта.

Я смотрю на это что-то.

— Максим.

— Да?

— Кольцо простое.

— Да.

— Ты выбрал такое специально?

— Да.

— Почему?

— Потому что ты не носишь лишнего, — говорит он. — Я смотрел. Серьги маленькие. Браслетов нет. Цепочка тонкая. — Пауза. — Лишнее мешает работать.

Я смотрю на него.

— Ты выбирал кольцо думая о том что мешает мне работать.

— Да.

— Максим Северов.

— Что?

— Это самое романтичное что мне когда-либо говорили.

Он смотрит на меня.

— Нет.

— Да.

— Это практично.

— Романтично и практично — иногда одно и то же, — говорю я. Его словами.

Долгая пауза.

— Да, — говорит он. — Пожалуй.

Поздно ночью — я звоню Кате.

Она берёт сразу.

— Слушаю.

— Катя.

— Да?

— Он сделал коробочку из дерева от полок.

Тишина.

— Повтори, — говорит Катя.

— Деревянную коробочку. Из остатков дерева от полок. Для кольца.

Долгое молчание.

— Вера, — говорит Катя.

— Да?

— Он сделал руками?

— Да.

— Из дерева от ваших полок?

— Да.

— Вера.

— Что?

— Это, — говорит Катя, и голос у неё тихий, — это лучшее что я слышала. За всё время.

— Да, — говорю я.

— Ты сказала «да»?

— Да.

— Просто «да»?

— Просто «да».

— Конечно, — говорит Катя. С той самой интонацией. Только сейчас в ней нет иронии — просто тепло. — Конечно «да».

Мы молчим секунду.

— Катя.

— Что?

— Ты плачешь?

— Нет, — говорит она. — Я рисую. У меня карандаш в руке и я рисую лисёнка. Лисёнок плачет. Не я.

— Катя.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то что переехала, — говорю я. — В Москву. Что рядом.

Долгая пауза.

— Верочка, — говорит она. Тихо. Так как говорит только когда очень серьёзно. — Я всегда рядом. Адрес не важен.

Утром я пишу маме.

Просто: «Мама. Он сделал предложение».

Она отвечает через три минуты — быстро для мамы, она обычно отвечает между уроками:

«Я рада».

Потом:

«Он хороший человек».

Потом:

«Оставь место. Помнишь?».

Я смотрю на это и улыбаюсь.

«Помню», — пишу я.

Днём я стою у своего рабочего окна в «Меридиане».

Смотрю на декабрьскую Москву — серую, с первым настоящим снегом, с огнями которые начинают появляться раньше с каждым днём.

Думаю.

О парковке. О табличке у плинтуса. О синей папке и немецком письме. О пледе из шкафа и двух американо. О галерее и Пярте и «зеркало в зеркале». О Петербурге и анютиных глазках на балконе. О борще со стикером. О полках.

О коробочке из дерева от полок.

Длинный путь.

Не по плану.

Лучше плана.

Я смотрю на кольцо.

Простое. Тонкое. Не мешает работать.

Практично и романтично. Иногда одно и то же.

За окном — Москва.

Где-то в ней — он. И Катя. И тётя Люда с борщом. И мама в Подольске которая говорит оставь место.

Все близко.

Все свои.

Это — дома.

Не адрес.

Дома.