Глава 4. Корпоратив, каблуки и правило «не думать»

В пятницу утром на общем чате бизнес-центра появляется сообщение от HR:

«Дорогие коллеги! Напоминаем, что сегодня в 19:00 в конференц-зале А (4 этаж) состоится ежеквартальный корпоратив. Присутствие всех сотрудников приветствуется. Дресс-код: smart casual. Будет фуршет, живая музыка и розыгрыш призов. Ждём всех!»

Я читаю это и думаю: «приветствуется» — это не «обязательно». Значит, можно не идти.

В десять утра Северов говорит:

— Сегодня корпоратив.

— Я видела.

— Вы пойдёте.

Я смотрю на него.

— Это... рабочее задание?

— Это представительская функция. Вы работаете на двадцать втором. Там будут партнёры, нужно обеспечить присутствие.

— Чьё присутствие?

— Ваше. И моё.

Пауза.

— То есть мы идём вместе, — говорю я медленно.

— Мы идём на одно мероприятие, — поправляет он. — Это не одно и то же.

Я смотрю на него. Он смотрит в бумаги.

— Дресс-код smart casual, — говорю я. — У меня с собой нет ничего подходящего.

— Знаю. Поэтому у вас есть три часа.

— У меня есть три часа рабочего времени, которые я должна потратить на шопинг?

— Считайте это рабочей командировкой.

— Командировкой. В магазин одежды.

— Климова.

— Да.

— Такси уже заказано. Выходите через десять минут.

Я смотрю на него ещё секунду. Потом закрываю ноутбук, беру сумку и думаю, что нормальные люди хотя бы спрашивают, прежде чем отправлять кого-то за новым платьем.

Но такси заказано. Это же важно.

Магазин оказывается не тем, куда я бы пошла сама.

Я бы пошла в торговый центр рядом с домом, где знаю каждый отдел и продавца Свету, которая всегда говорит честно: «Вера, это не ваше, берите вон то». Здесь — другое место. Тихое, с негромкой музыкой, с продавцами, которые не бросаются сразу, а дают осмотреться. Я стою у входа и смотрю на ценники.

Потом достаю телефон и пишу Северову: «Здесь дорого».

Он отвечает через тридцать секунд: «Знаю».

Я стою и смотрю на это «знаю».

Потом пишу: «Мне неудобно».

Он пишет: «Счёт корпоративный. Не ваши деньги».

Я убираю телефон и иду выбирать платье.

Платье — тёмно-синее, простое, с рукавом до локтя и юбкой до колена. Не вызывающее и не монашеское. Я смотрю на себя в зеркало и думаю, что выгляжу как человек, у которого всё в порядке.

Это приятно — выглядеть так, даже если это неправда.

Продавец упаковывает. Я беру пакет, выхожу, сажусь в такси и еду обратно.

В лифте достаю телефон и пишу: «Купила. Возвращаюсь».

Он не отвечает. Это нормально — он вообще редко отвечает на сообщения, которые не требуют ответа. Я уже начинаю к этому привыкать. Начинаю понимать его внутреннюю логику: если ответ ничего не меняет — зачем отвечать.

Это раздражает. И одновременно — почему-то успокаивает. Потому что означает: когда он всё-таки отвечает — это не вежливость. Это значит что-то.

Я думаю об этом в лифте и понимаю, что думать об этом не следует.

До корпоратива — час.

Северов уходит в переговорную. Я переодеваюсь в туалете, крашусь наспех, смотрю на себя в зеркало над раковиной и говорю своему отражению: «Это просто работа. Представительская функция. Три часа и домой».

Отражение смотрит на меня без особого доверия.

В коридоре меня догоняет Тамара Игоревна — в тёмно-бордовом платье, с серьгами, которые явно достаются только по особым случаям.

— О, — говорит она, оглядывая меня. — Хорошо.

— Спасибо. Северов отправил в магазин.

Тамара Игоревна смотрит на меня с выражением, которое я не сразу расшифровываю. Потом расшифровываю: это удивление, тщательно замаскированное под нейтральность.

— Северов. Отправил тебя. В магазин, — повторяет она медленно.

— За корпоративный счёт. Представительская функция, — объясняю я.

— Конечно, — говорит Тамара Игоревна. — Представительская.

И идёт вперёд с видом человека, который думает что-то интересное, но держит это при себе.

Конференц-зал на четвёртом этаже превращён в подобие приёма — столы с едой вдоль стен, в углу трио музыкантов исполняет что-то джазовое и ненавязчивое, люди стоят группами, разговаривают, смеются.

Я беру бокал с водой — потому что завтра суббота, но я на работе, а значит правила не отменяются — и начинаю методично искать знакомые лица.

Нахожу Пуговкина. Он уже с бокалом вина, румяный, радостный.

— Верочка! — говорит он. — Отлично выглядишь. Как там на двадцать втором?

— Работаем.

— Северов не обижает?

— Он меня в магазин отправил.

Пуговкин моргает.

— В смысле?

— Представительская функция.

— А, — говорит Пуговкин с таким видом, как будто это всё объясняет, хотя явно ничего не объясняет.

В этот момент в зал входит Северов.

Я не сразу понимаю, что именно меняется, когда он входит — но что-то меняется. Не в нём. В комнате. Несколько человек оборачиваются. Кто-то выпрямляется. Разговоры не стихают, но как-то... перестраиваются.

На нём тёмный костюм вместо обычного. Всё остальное — то же: прямая спина, спокойное лицо, взгляд человека, который видит помещение целиком, а не по частям.

Он оглядывает зал — и останавливается на мне.

Пересекаемся взглядом ровно на секунду.

Потом он идёт к группе мужчин у окна, и я снова начинаю дышать.

— Ты покраснела, — говорит Пуговкин.

— Это от духоты, — говорю я.

— Конечно, — говорит Пуговкин. Примерно с тем же интонацией, что Тамара Игоревна.

Что-то явно происходит в этом офисе с людьми — они все начинают говорить «конечно» с интонацией «совсем не конечно».

Следующий час я провожу в режиме «представительская функция»: разговариваю с людьми, которых видела в лифте, но не знала по имени, слушаю про чей-то отдел, чей-то проект, чьи-то планы на лето. Это несложно — я умею слушать, умею задавать правильные вопросы, умею делать так, чтобы собеседник чувствовал себя интересным.

Игорь всегда говорил, что это мой главный талант.

Потом говорил, что с его новой девушкой ему «просто интереснее».

Я перестала думать об Игоре примерно три месяца назад. Сейчас думаю снова — мельком, как смотришь на старый чек в кармане куртки: ах, это. И убираешь обратно.

— Климова.

Северов появляется рядом — негромко, как всегда. Я не слышу, когда он подходит. Это немного раздражает.

— Да.

— Идёмте. Познакомлю с Архиповым — он партнёр по проекту «Восток», видел вашу сводку.

— Он видел мою сводку?

— Я послал. Там стоит ваше имя в колонтитуле.

Я смотрю на него. Он мог убрать моё имя. Или поставить своё. Это было бы логично — сводку готовил ассистент, она ушла от его имени.

— Зачем?

— Потому что это ваша работа, — говорит он просто. Как будто других вариантов не существовало.

Я иду за ним к группе у окна.

Архипов — невысокий, быстрый, с цепкими глазами и манерой перебивать на полуслове, которая, кажется, не раздражает его собеседников только потому, что он делает это с таким интересом, что неловко обижаться.

— Вера! — говорит он, как будто мы знакомы сто лет. — Отличная работа по первому кварталу. Чётко, без воды, я таких сводок давно не видел. Обычно мне присылают простыни на сорок страниц.

— Бухгалтерская привычка, — говорю я. — Если можно написать одну цифру вместо абзаца — пишем цифру.

Архипов смеётся. Смотрит на Северова.

— Где ты её нашёл?

— На своём парковочном месте, — говорит Северов.

Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на Архипова с абсолютно спокойным лицом.

Архипов хохочет.

Я стою и думаю: он только что рассказал эту историю. Он. Северов. Который говорит только необходимое. Который экономит слова как валюту. Он взял и потратил несколько из них — на историю про парковку. На историю, которая его не выставляет в лучшем свете.

Зачем?

— С вами приятно работать, — говорит Архипов, и это звучит как настоящее. — Максим, надо её не отпускать.

— Она временно, — говорит Северов.

— Жаль, — говорит Архипов.

Слово падает и остаётся лежать между нами — «жаль» — и никто его не подбирает.

В девять вечера я стою у лифта с туфлями в руках.

Каблуки я сняла полчаса назад — тихо, в углу, пока никто не смотрел. Ноги гудят. Голова тоже немного гудит — от музыки, от людей, от разговоров.

Лифт открывается.

В нём стоит Северов.

Он смотрит на туфли в моих руках. На мои носки — самые обычные, с маленькими полосками, потому что я не планировала, что кто-то их увидит. Потом на меня.

— Не удобные, — говорю я, опережая очевидное.

— Вижу.

Я захожу в лифт. Двери закрываются. Мы едем вниз.

— Архипов остался доволен, — говорит он.

— Хорошо.

— Проект «Восток» входит в активную фазу в июне. Там нужна будет дополнительная финансовая аналитика.

Я смотрю на него.

— Вы сейчас предлагаете мне продолжить работать после истечения месяца?

— Я говорю, что такая необходимость может возникнуть.

— Это не одно и то же.

Он смотрит прямо на двери. Пауза.

— Нет, — соглашается он. — Не одно и то же.

Лифт останавливается на первом этаже. Двери открываются.

За стеклом входной группы — тёмная улица, огни, и дождя нет, и это хорошо.

— Спокойной ночи, Максим Андреевич.

— Спокойной ночи.

Я делаю шаг. Потом ещё один.

— Климова.

Я оборачиваюсь.

Он стоит в лифте — двери уже начинают закрываться — и смотрит на меня. На секунду. На одну только секунду — и в его лице что-то такое, чего я раньше не видела. Не улыбка и не тепло. Что-то тише. Что-то, что бывает у людей, когда они смотрят на вещь, которую не собираются брать — но всё равно смотрят.

— Сводку по второму кварталу начните в понедельник, — говорит он.

Двери закрываются.

Я стою в пустом холле с туфлями в руках и смотрю на закрытые двери лифта.

Потом надеваю туфли обратно. Выхожу на улицу.

Иду к метро.

И думаю — методично, как бухгалтер, раскладывая по ячейкам — про «жаль» Архипова, про парковку в его исполнении, про «необходимость может возникнуть» и про тот взгляд в последнюю секунду перед тем, как закрылись двери.

Складываю всё это.

Смотрю на то, что получается.

Убираю подальше.

Потому что я умный человек с высшим образованием и дипломом о переквалификации в налоговом праве, и я отлично понимаю: есть вещи, в которые не нужно вкладываться. Есть люди — закрытые, сложные, с «давно» внутри — с которыми не следует начинать ничего считать.

Потому что бухгалтер всегда знает: если данные ненадёжны — модель не строится.

Всё.

Я еду домой.

За окном метро — тёмный тоннель, и мне почему-то кажется, что в понедельник двадцать второй этаж будет ощущаться немного иначе, чем в четверг.

Немного ближе.

Это, разумеется, ничего не значит.