Глава 5. Понедельник, Полина и правило «не моё дело»
Понедельник начинается хорошо.
Это подозрительно.
Я приезжаю вовремя, паркуюсь правильно, в лифте никого нет, на столе ассистента лежит новый список задач — короткий, всего восемь пунктов, и все понятные. Северов уже за столом, говорит по телефону, кивает мне когда я вхожу. Я сажусь, открываю ноутбук, начинаю работать.
Тишина. Кофе в одиннадцать. Письма, звонки, таблицы.
Всё как обычно. Всё хорошо.
Я жду, когда что-нибудь пойдёт не так.
Не так идёт в половине двенадцатого.
Дверь на двадцать второй открывается — не так, как открывают деловые люди, которые входят работать. А так, как открывают люди, которые входят и сразу заполняют собой всё пространство.
Женщина.
Лет тридцати пяти. Высокая. Тёмные волосы собраны небрежно — из тех небрежностей, которые стоят дорого и занимают много времени. Пальто цвета слоновой кости. Каблуки, которые не снимают на корпоративах. Лицо — красивое, острое, с таким выражением, как будто она всегда немного впереди разговора.
Она смотрит на меня.
— Где Артём? — спрашивает она.
— Артём уволился, — говорю я. — Вы к Максиму Андреевичу?
— К Максиму. — Она произносит это без отчества — коротко, как произносят имена людей, которых знают давно и с другой стороны. — Я Полина. Скажите, что пришла.
— Минуту.
Я встаю, стучу в дверь кабинета, приоткрываю.
— Максим Андреевич, к вам Полина.
Пауза. Короткая, но заметная — та самая, которая бывает, когда человек слышит имя и что-то внутри него реагирует раньше, чем он успевает это контролировать.
— Пусть войдёт.
Я отхожу. Полина проходит мимо меня — близко, с лёгким запахом дорогих духов — и закрывает за собой дверь.
Я сажусь. Смотрю в экран.
Начинаю работать.
Не думаю ни о чём.
Они разговаривают сорок минут.
Я не слышу слов — только интонации. Его голос — ровный, как всегда. Её — переменчивый: то тише, то чуть резче, то с паузой. Один раз — что-то похожее на смех. Её, не его.
В час дня дверь открывается. Полина выходит. Смотрит на меня мельком, как смотрят на предметы интерьера, — не оценивая, просто фиксируя.
— Максим сказал, вы из бухгалтерии? — спрашивает она.
— Да. Временно помогаю.
— Понятно.
Она надевает пальто — одним движением, красиво, как будто всю жизнь тренировалась. Идёт к выходу.
На пороге останавливается.
— Он сегодня обедает? — спрашивает она, не поворачиваясь.
— Не знаю, — говорю я честно.
Она уходит.
Я сижу и смотрю на закрытую дверь кабинета. Потом на входную дверь, за которой исчезла Полина. Потом снова на экран.
Работаю.
Это не моё дело. Совершенно.
В два часа Северов выходит.
Проходит к кофемашине — на двадцать минут позже обычного. Делает американо. Стоит у окна. Москва за окном серая и будничная.
Я жду.
— Климова.
— Да.
— Мне нужен список всех текущих контрактов с датами окончания. До конца недели.
— Хорошо.
Пауза.
— Полина Викторовна — она партнёр по одному из старых проектов, — говорит он. Просто говорит. Без вопроса с моей стороны.
Я смотрю на него.
— Я не спрашивала.
— Знаю.
Он возвращается к столу.
Я смотрю в экран и думаю: человек, который объясняет то, о чём его не спрашивают — объясняет это себе. Не мне.
Это очень интересное наблюдение.
Я убираю его в ту же папку, что взгляд в лифте, историю про парковку и итальянский «так получилось».
Папка становится заметно толще.
После обеда заходит Тамара Игоревна — якобы по документам, но документы она кладёт на стол и остаётся стоять.
— Видела Полину, — говорит она.
— Угу, — говорю я.
— Она была?
— Была.
— Долго?
— Сорок минут примерно.
Тамара Игоревна делает лицо, которое не является лицом удивления только потому, что она его тщательно контролирует.
— Понятно, — говорит она.
— Тамара Игоревна, — говорю я. — Кто она?
Пауза. Тамара Игоревна смотрит на меня, потом на дверь кабинета, потом снова на меня.
— Это не мне рассказывать, — говорит она наконец.
— Но вы знаете.
— Знаю.
— И не скажете.
— Не скажу.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня с выражением человека, которому жаль, но который считает, что некоторые вещи должны открываться сами, а не через посредников.
— Скажу одно, — говорит она. — Давно. Это всё, что тебе нужно знать для начала.
Она берёт свои документы и уходит.
Я сижу.
«Давно».
Он сказал «один раз. Давно». И Тамара говорит «давно». И Валерий сказал «так получилось».
Я складываю эти три слова вместе и получаю контур — нечёткий, как карандашный набросок, где линии только намечены, но не прорисованы. Человека с историей. С чем-то, что закрыло за собой дверь и осталось внутри.
Мне не нужно знать что именно.
Совершенно не нужно.
Я открываю реестр контрактов и начинаю работать.
В четыре часа происходит первое.
Я имею в виду — первое настоящее. То, после чего папка с наблюдениями уже не просто толстеет — она начинает весить.
Я несу Северову распечатку — промежуточный вариант реестра, первые двадцать позиций. Стучу. Вхожу.
Он сидит за столом, но не работает. Просто сидит. Смотрит в окно — не так, как обычно смотрит в рабочей паузе, а как-то иначе. Как смотрят, когда думают не о работе.
Я кладу распечатку на край стола.
— Промежуточный вариант. Остальное к среде.
Он не отвечает.
Я жду секунду. Разворачиваюсь, иду к двери.
— Климова.
— Да.
— У вас есть... — Он останавливается. Пауза. — Не важно.
— Хорошо, — говорю я.
Делаю ещё шаг.
— У вас есть кто-то? Близкий человек, — добавляет он, и это звучит так, будто имя далось ему с некоторым усилием. — Подруга, мать, кто-то.
Я поворачиваюсь.
Он смотрит на меня прямо — не в окно, не в бумаги. На меня. И в его лице сейчас нет обычной ровности — или она есть, но под ней что-то просвечивает. Что-то усталое.
— Есть, — говорю я осторожно. — Подруга Катя. И мама.
Он кивает. Смотрит на стол.
— Хорошо, — говорит он. Просто «хорошо» — как будто это был важный вопрос, на который нужен был важный ответ. — Идите.
Я иду.
В коридоре останавливаюсь и стою секунду у стены.
Он спросил, есть ли у меня кто-то близкий. После сорока минут разговора с женщиной по имени Полина. После того, как у него что-то сдвинулось в лице — не видно снаружи, но я уже научилась смотреть туда, куда другие не смотрят.
Я не знаю, что это значит.
Но это явно что-то значит.
В шесть я собираю вещи.
Северов всё ещё в кабинете — я слышу, что он на звонке. Я надеваю пальто, беру сумку. Потом — не знаю зачем, просто потому что кажется правильным — иду к кофемашине, делаю американо без сахара и ставлю его у двери кабинета.
Стучу.
— Оставляю кофе, — говорю в щель. — Ухожу. До завтра.
Он прикрывает телефон рукой.
— До завтра.
Я иду к лифту.
Уже нажала кнопку — уже жду, уже почти ушла — когда из кабинета доносится голос. Не в телефон. Просто — в пространство. Негромко, без адресата.
— Спасибо за кофе.
Лифт открывается.
Я захожу.
И думаю, что «спасибо за кофе» от человека, который благодарит в пространство, — это, наверное, самое честное «спасибо», которое бывает. Без аудитории. Просто потому что хотел сказать.
Двери закрываются.
Еду вниз.
И папка с наблюдениями — та самая, которую я собиралась убрать подальше, — уже не убирается. Она просто есть. Лежит там, где лежит.
Я решаю пока не трогать.
Вечером звонит Катя.
Катя — моя подруга двенадцать лет. Она художник-иллюстратор, живёт в Питере, звонит когда хочет и говорит что думает, и это иногда невыносимо и всегда ценно.
— Ну как ты? — спрашивает она.
— Работаю. Перевели временно на другой этаж.
— И?
— И ничего. Работа.
— Вера.
— Что.
— Ты используешь голос «ничего особенного».
— Это просто голос.
— Это голос «есть кое-что, но я не скажу». Я его знаю двенадцать лет.
Я лежу на диване, смотрю в потолок.
— Там мой начальник, — говорю я. — Временный. Он очень... сложный.
— Сложный как «неприятный» или сложный как «интересный»?
Пауза.
— Он однажды объяснил мне, чем отличается отмывание пятна от творога горячей водой от холодной.
Долгая пауза на том конце.
— Вера, — говорит Катя медленно.
— Это ничего не значит, — говорю я.
— Конечно, — говорит Катя.
И снова это «конечно» — с той самой интонацией. Как у Пуговкина. Как у Тамары Игоревны.
Что происходит с людьми вокруг меня.
— Расскажи мне про него, — говорит Катя. — С самого начала.
— Не о чем рассказывать.
— Ты только что упомянула творог. Рассказывай.
Я смотрю в потолок.
И рассказываю.
Про парковку. Про синюю папку. Про плед из шкафа. Про «один раз, давно». Про корпоратив и взгляд в лифте перед закрытием дверей. Про кофе в пространство.
Катя молчит всё это время — только слушает, и это её высший знак внимания.
— Понятно, — говорит она, когда я заканчиваю.
— Что тебе понятно.
— Всё.
— Катя.
— Вера.
— Ничего не происходит.
— Я слышу.
— Ещё две с половиной недели, и я возвращаюсь в свою бухгалтерию.
— Слышу.
— И это просто работа.
— Вера, — говорит Катя ласково. — Ты перечислила мне восемь отдельных случаев за пять рабочих дней. Ты помнишь их все по порядку. И ты называешь это «просто работа».
Я молчу.
— Когда ты последний раз так помнила чьи-то слова? — спрашивает она тихо. — Вообще. Не считая рабочих совещаний.
Я лежу на диване.
Думаю.
— Давно, — говорю я наконец.
Катя молчит секунду.
— Ну вот, — говорит она просто.
И больше ничего не добавляет — потому что Катя умеет останавливаться в нужном месте.
Мы ещё немного говорим — про её работу, про Питер, про то, что она приедет в июне. Потом прощаемся.
Я кладу телефон на грудь и смотрю в потолок.
«Давно».
Это слово сегодня произносили трое: Тамара про Полину. Я — Кате. И он — про брак, в пятницу, у кофемашины.
Три человека. Одно слово. Три разных груза.
За окном — майская ночь, тихая, с запахом первых листьев через приоткрытую форточку.
Я думаю о том, что завтра вторник.
Восемнадцать рабочих дней.
Нет — семнадцать. Я забыла посчитать завтра.
Семнадцать.
Это очень мало, думаю я.
И сразу одёргиваю себя: мало для чего? Для работы хватит. Реестр контрактов, сводка по второму кварталу, Штайнер, Берлин. Всё сделаю.
Для всего остального — достаточно много.
Чтобы вернуться в бухгалтерию к Пуговкину, к принтеру, который жуёт бумагу, к пальме, которая живёт из принципа.
Туда, где всё понятно, и никто не смотрит на тебя в последнюю секунду перед закрытием дверей.
Это правильный план.
Хороший план.
Я закрываю глаза.
И почти сразу думаю: интересно, кто она — Полина.
Почти сразу.