Глава 32. Май, полки и то что называется дома

Мы въезжаем в мае.

Ремонт затянулся — как всегда, как бывает с ремонтами когда делаешь правильно. Апрель прошёл в переговорах со строителями, в выборе краски, в спорах про плитку в ванной.

Про плитку мы спорили три дня.

Я хотела белую, простую. Он хотел светло-серую, «чуть теплее».

— Белая холодная, — говорил он.

— Белая чистая, — говорила я.

— Это не взаимоисключающее.

— Тогда почему спорим?

— Потому что я хочу светло-серую.

— А я белую.

Пауза.

— Это первый спор про плитку в нашей жизни, — сказал он.

— Да.

— Наверное не последний.

— Точно не последний.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Это значит — будет жизнь, — сказал он. — В которой споры про плитку.

Я посмотрела на него.

— Максим Северов, — сказала я, — это романтично.

— Это наблюдение.

Взяли светло-серую. Он был прав — теплее.

Я ему не сказала что он прав. Он знает.

В мае — ключи.

Мы стоим у двери нашей квартиры. Впервые — наши ключи, наша дверь.

Максим открывает.

Мы входим.

Пусто пока — мебель привезут завтра, вещи послезавтра. Только запах нового ремонта и гулкость пустых комнат.

И — свет.

Восточное окно в большой комнате. Май, утро — солнце входит прямо, ложится на новый пол полосами.

Я стою у окна.

— Хорошо, — говорю я.

— Да, — говорит Максим.

Мы стоим в пустой квартире. Своей.

— Максим.

— Да?

— Где будут полки?

— Вон та стена, — говорит он. — От пола до потолка.

Я смотрю на стену.

Три двадцать высотой.

— Семь полок.

— Семь.

— И пустое место.

— Справа, — говорит он. — Как всегда.

Я смотрю на стену. Представляю — книги, все книги, лисёнок рядом с Бродским, строительная книга, Стругацкие, мои Стругацкие. И пустое место справа.

— Хорошо.

Вещи привозим три дня.

На второй день — полки. Максим разобрал их аккуратно, пронумеровал доски, перевёз. Теперь собирает.

Я помогаю — держу, подаю, говорю куда кривит.

— Три миллиметра влево, — говорю я.

— Знаю.

— Поправь.

— Поправляю.

— Теперь ровно.

— Да.

Мы работаем.

Катя приходит на третий день — с мандаринами и с видом человека который пришёл смотреть.

— Ну? — говорит она с порога.

— Заходи, — говорю я.

Она заходит. Ходит по квартире — молча, как в прошлый раз, когда смотрели. Только теперь не пусто — мебель стоит, вещи расставлены, на кухне посуда, в ванной полотенца.

В большой комнате — полки. Уже все семь. Уже с книгами.

Катя останавливается.

Смотрит.

— Семь, — говорит она.

— От пола до потолка, — говорю я.

— Лисёнок?

— Вон там. Рядом с Бродским.

Катя находит. Смотрит.

— Хорошо стоит, — говорит она.

— Да.

— Пустое место?

— Справа.

Она смотрит на пустое место.

— Правильно, — говорит она.

Максим выходит из кладовки — там он расставлял инструменты.

— Привет, Катя.

— Привет. — Она смотрит на него. — Семь полок.

— Да.

— Хорошая работа.

— Мы вместе, — говорит он.

— Знаю. Поэтому — хорошая.

Вечером — первый вечер по-настоящему, когда всё расставлено и можно просто сидеть — мы сидим на диване.

Нашем диване.

В нашей квартире.

Свет уже вечерний — восточное окно, солнце ушло, но комната светлая. Майский вечер.

— Максим.

— Да?

— Как?

— Что — как?

— Как тебе. Здесь.

Он смотрит на комнату. На полки. На окно. На меня.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо — нечего улучшить?

— Хорошо — правильно, — говорит он. — Это другое значение. Не «нечего улучшить». Просто — правильно.

Я смотрю на него.

— Ты расширил шкалу.

— Немного.

— «Плохо, нормально, хорошо» — и теперь «правильно».

— Четыре значения, — говорит он.

— Это рост.

— Это жизнь, — говорит он. — Жизнь расширяет шкалу.

Я думаю об этом.

— Да, — говорю я. — Именно.

Ночью я не сплю.

Лежу и слушаю — новые звуки, новый дом. Другие. Не плохие — просто другие, нужно привыкнуть.

Где-то за стеной — тихо. Кирпич хороший.

Максим спит рядом — ровно, спокойно. Его дыхание я уже знаю.

Я смотрю в потолок.

Три двадцать.

Высоко.

Хорошо.

Думаю — о чём думаешь в первую ночь в новом доме. Обо всём сразу и ни о чём конкретно. О парковке с табличкой у плинтуса. О синей папке. О пледе из шкафа. О Берлине и Пренцлауэр-Берге. О Петербурге и балконе. О борще со стикером. О деревянной коробочке.

Длинный путь.

— Вера, — говорит Максим в темноте.

Я думала он спит.

— Да?

— Не спишь?

— Нет.

— Новые звуки?

— Да.

Пауза.

— Привыкнешь, — говорит он.

— Знаю. — Молчание. — Ты тоже не спишь?

— Немного.

— Новые звуки?

— Нет, — говорит он. — Думаю.

— О чём?

Долгая пауза.

— О том что это — правильно, — говорит он. — Просто лежу и думаю что правильно.

Я лежу рядом с ним в темноте.

— Максим.

— Да?

— Мне тоже.

— Хорошо?

— Хорошо.

Мы лежим.

За окном — майская Москва. Тихая. Своя.

— Максим.

— Да?

— Помнишь что ты сказал в самом начале? На парковке?

— «Вы стоите на моём месте».

— Да.

Пауза.

— Теперь другое место, — говорит он.

— Общее.

— Да. — Тихо. — Лучше.

Я улыбаюсь в темноту.

— Да, — говорю я. — Лучше.

Утром — первое утро.

Я просыпаюсь раньше его — непривычно, обычно он раньше.

Встаю тихо. Иду на кухню.

За окном — май, утро, солнце только встаёт. В кухне светло — кухонное окно на юг, там тоже будет хорошо днём.

Ставлю чайник — наш чайник, тот что был у него.

Жду.

Смотрю в окно.

Двор — закрытый, тихий. Деревья — молодые, только листья раскрылись. Зелёные, яркие, майские.

Слышу — он встал.

Приходит на кухню. В домашнем свитере. Смотрит на меня.

— Доброе утро.

— Утро.

Он смотрит на чайник.

— Поставила?

— Да.

— Хорошо.

Он встаёт рядом. Смотрит в окно.

— Двор хороший, — говорит он.

— Тихий.

— Деревья молодые.

— Вырастут.

— Да. — Пауза. — Долго.

— Мы увидим.

Он смотрит на меня.

— Да, — говорит он. — Увидим.

Чайник закипает.

Мы делаем кофе — автоматически, привычно: он варит, я достаю кружки. Белая — моя. Тёмная с логотипом — его. Уже здесь, уже на нашей полке.

Садимся.

Пьём.

Молчим.

Хорошим молчанием — нашим, тем самым. С самого начала оно было — в лифте, в переговорной, в столовой у тёти Люды. Теперь — дома. На нашей кухне.

— Максим.

— Да?

— Сегодня надо купить анютины глазки.

— Я помню.

— Рассаду уже продают.

— Я видел вчера, — говорит он. — У метро. Подождёт до выходных.

— До выходных, — соглашаюсь я.

Мы пьём кофе.

За окном — утро, деревья, май.

В субботу мы идём на рынок.

Рассаду продаёт бабушка у входа — много всего, в маленьких стаканчиках. Анютины глазки — вот они, в углу. Фиолетовые с белым, белые, жёлтые.

— Какие? — говорю я.

Максим смотрит.

— Фиолетовые с белым, — говорит он.

— Как у тебя на подоконнике были.

— Да.

— Хорошо.

Мы берём шесть ростков. Бабушка заворачивает.

— Молодые люди, — говорит она, — первый раз цветы покупаете?

— Нет, — говорит Максим. — Третий.

Бабушка смотрит на него.

— Третий — это серьёзно, — говорит она.

— Да, — говорит он. — Серьёзно.

Мы платим. Идём домой.

Сажаем на подоконнике в большой комнате.

Восточное окно — то самое. Утренний свет.

Максим делает это аккуратно — каждый росток отдельно. Я держу горшок. Пока он сажает я смотрю на его руки — те же руки которые делали полки, которые убирали прядь с моего лица под фонарём, которые держали деревянную коробочку.

— Куда кривит? — говорит он.

Я смотрю на росток.

— Ровно, — говорю я.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо.

Мы сажаем все шесть. Поливаем.

Встаём.

Смотрим.

Анютины глазки на восточном подоконнике. Маленькие пока. Растут.

— Раз в три дня, — говорю я.

— Знаю, — говорит он.

— Максим.

— Да?

— Не перепольёшь?

— Не переполью.

— Ты тревожный цветовод.

— Я предусмотрительный цветовод.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Да.

— Вера.

— Что?

— Раз в три дня.

— Раз в три дня, — соглашаюсь я.

Он смотрит на цветы.

Я смотрю на него.

— Максим.

— Да?

— Они живучие.

— Говорила.

— Всегда говорю правильно.

— Иногда, — говорит он.

— Часто.

— Часто, — соглашается он. Без паузы.

Потом — Катя приходит.

С мандаринами. Всегда с мандаринами.

Смотрит на анютины глазки.

— Посадили?

— Только что.

— Хорошее место, — говорит она. — Восточный свет. Им понравится.

— Им понравится, — говорю я.

Катя смотрит на нас — на меня и Максима, стоящих рядом у подоконника.

Потом достаёт телефон.

— Можно? — говорит она.

— Что?

— Сфотографирую.

Я смотрю на неё.

— Нас?

— Вас и цветы, — говорит она. — Для себя. Не для публикации. Просто — хочу.

Мы смотрим друг на друга.

— Хорошо, — говорит Максим.

Катя фотографирует — мы у подоконника, рядом, анютины глазки перед нами. Я не смотрю в телефон, смотрю на цветы. Максим смотрит — куда-то вперёд.

Катя смотрит на фотографию.

— Хорошо, — говорит она.

— Покажи.

Она показывает.

Мы смотрим.

На фотографии — окно, свет, цветы. И мы — рядом, не смотрящие в камеру. Просто — рядом. Просто — здесь.

— Хорошая фотография, — говорит Максим.

— Пришли мне, — говорю я Кате.

— Пришлю.

Она убирает телефон.

— Я рада, — говорит она. Просто. Без дополнений.

— Мы знаем, — говорю я.

— Знаете, — говорит она. — Но я говорю. Вслух. С подписью.

Максим смотрит на неё.

— Ты берёшь мои слова.

— Хорошие слова, — говорит Катя.

Катя уходит в четыре — семь минут до её квартиры, мы уже знаем.

Мы остаёмся.

Ходим по нашей квартире — просто ходим, без дела, привыкаем.

В большой комнате Максим останавливается у полок.

Смотрит.

— Что? — говорю я.

— Думаю.

— О чём?

— О том что тут много места ещё, — говорит он. — На полках.

— Пустое место.

— И пустое место. И — просто незаполненное. Книги которых ещё нет.

— Которые купим.

— Которые прочитаем, — говорит он. — И купим. И поставим.

Я смотрю на полки.

— Долго?

— Вся жизнь, — говорит он просто.

Вся жизнь.

Два слова.

Я стою у полок в нашей квартире в мае и думаю об этих двух словах.

Вся жизнь.

Книги которые купим. Полки которые заполним. Анютины глазки которые зацветут и отцветут и снова зацветут.

Деревья во дворе которые вырастут — долго, мы увидим.

Вся жизнь.

— Максим.

— Да?

— «Вся жизнь» — это письмо?

Он смотрит на меня.

— С подписью, — говорит он.

— Получила.

Мы стоим у полок.

Тихо.

Майский свет в восточном окне — уже не утренний, уже ближе к вечеру, мягкий, тёплый.

Хороший.

— Максим.

— Да?

— Помнишь Пярта?.

— «Зеркало в зеркале».

— Ты говорил — непонятно где кончается один и начинается другой.

— Говорил.

— Пугало.

— Говорил.

— Сейчас?

Долгая пауза.

— Сейчас, — говорит он, — это называется — дома.

Я смотрю на него.

— Да, — говорю я тихо. — Именно.

Вечером мы сидим на полу большой комнаты.

Диван есть — но мы на полу. Как всегда. Это у нас осталось.

Едим что-то — он готовил, я не помню что именно, что-то хорошее. Тарелки рядом.

Полки вдоль стены.

Анютины глазки на подоконнике.

Свет вечерний, последний майский.

— Максим.

— Да?

— Я хочу сказать кое-что.

— Говори.

— Я начала рассказывать с парковки, — говорю я. — Помнишь? «Вы стоите на моём месте».

— Помню.

— Мне тогда казалось — неудача. Не в то место встала. Ошибка.

— Да.

— А оказалось — нет, — говорю я. — Оказалось — это было место. Просто не то которое я думала. Другое. Лучше.

Он смотрит на меня.

— Вера.

— Да?

— Ты сейчас рассказываешь мне нашу историю.

— Да.

— Зачем?

Я думаю.

— Потому что хочу чтобы ты слышал, — говорю я. — Как это звучит. Снаружи. Не изнутри.

— И как звучит?

— Хорошо, — говорю я. — Звучит хорошо.

— Нечего улучшить?

— Нет. Или — есть, но мы улучшим. По ходу.

— По ходу, — повторяет он.

— Да. Не заранее. По ходу.

Он смотрит на меня долго.

— Это не по плану.

— Нет.

— Лучше?

— Лучше, — говорю я.

Он смотрит на анютины глазки.

— Они маленькие пока.

— Вырастут.

— Раз в три дня.

— Раз в три дня.

— Не переполью.

— Знаю.

— Говорила.

— Говорила.

Мы сидим.

Тихо.

Полки.

Лисёнок.

Бродский.

Пустое место.

Наша квартира.

Наш вечер.

Майский, первый, дома.

— Максим.

— Да?

— Ночь скоро.

— Скоро.

— Но ещё не сейчас.

— Нет, — говорит он. — Ещё не сейчас.

Мы сидим.

И это — хорошо.

Правильно.

Дома.