Глава 8. Пятница, разлом и слова, которые нельзя обратно

Конфликт начинается из-за ерунды.

Как всегда.

Пятница, три часа дня. Я заканчиваю реестр контрактов — последние страницы, финальная сверка, ещё полчаса работы. Северов в кабинете, на звонке. За окном — снова дождь, второй за неделю, и на этот раз я с зонтом, и это маленькая победа.

Звонок заканчивается. Северов выходит.

— Климова.

— Да.

— Встреча с Мироновым перенеслась на сегодня. Пять часов. Нужны материалы по проекту — распечатки, три экземпляра, плюс сводный лист.

Я смотрю на часы. Два часа десять минут.

— Хорошо. Какие именно материалы?

— Всё по «Востоку». Что есть в папке.

Я открываю папку. В ней двадцать семь документов разного объёма.

— Максим Андреевич, «всё» — это двести с лишним страниц на три экземпляра. Принтер на этаже печатает восемь страниц в минуту. Это больше часа только на печать.

— Значит, начинайте сейчас.

— Я начну сейчас. Но сводный лист — это отдельная работа, там нужно собирать данные из шести источников. Физически не успею до пяти.

Он смотрит на меня.

— Артём справлялся.

Вот оно.

Я кладу ручку на стол. Медленно. Аккуратно. Потому что если не положить аккуратно — положу как-то иначе.

— Артём ушёл посреди рабочего дня не попрощавшись, — говорю я ровно. — Я не знаю, как он справлялся. Я знаю, чем это закончилось.

Северов смотрит на меня.

— Это не ответ на мой запрос.

— Это ответ на вашу фразу про Артёма.

Пауза. Долгая.

— Климова, — говорит он с такой интонацией, с которой говорят когда заканчивают терпение — тихо, ровно, но с краем.

— Максим Андреевич, — говоряю я с такой же. — Я бухгалтер. Не ассистент. Я помогаю вам уже почти две недели и делаю это хорошо — вы сами сказали, сводка хорошая, Берлин прошёл хорошо, реестр будет готов сегодня. Но я не могу сделать двухсотстраничную распечатку в трёх экземплярах плюс сводный лист за два часа. Это не вопрос желания. Это математика.

Он молчит.

— Скажите мне, что важнее — распечатки или сводный лист. Я сделаю важное. Остальное — завтра или в понедельник.

Тишина такая, что слышно дождь за окном.

— Сводный лист, — говорит он наконец.

— Хорошо. Распечатки — что именно нужно Миронову? Весь массив или ключевые документы?

Пауза.

— Ключевые. Семь-восемь позиций.

— Назовите — я отберу и запущу в печать.

Он называет. Я записываю. Семь документов, суммарно страниц шестьдесят — это реально.

— Хорошо, — говорю я. — Будет готово к четырём тридцати.

Он кивает. Идёт в кабинет.

Останавливается на пороге. Не оборачивается.

— Я не имел в виду сравнение с Артёмом как упрёк.

— Я знаю, — говорю я. — Но оно прозвучало как упрёк.

Долгая пауза.

— Да, — говорит он. — Прозвучало.

И заходит в кабинет.

Я сижу секунду. Потом открываю папку и начинаю отбирать документы.

К четырём тридцати у меня готово всё.

Распечатки в трёх экземплярах, скреплены, подписаны. Сводный лист — чистый, структурированный, с итоговой строкой. Я кладу это на стол Северова и возвращаюсь к реестру.

Он смотрит на сводный лист. Листает распечатки.

— Хорошо, — говорит он.

— Пожалуйста.

Я встаю, иду на кухню за третьей порцией чая — потому что пятница и я заслужила. Стою у окна, смотрю на дождь и думаю, что умею злиться тихо. Это профессиональная деформация: восемь лет в бухгалтерии учат не хлопать дверями, потому что цифры от этого не меняются.

Но злиться тихо не значит не злиться.

— Климова.

Я оборачиваюсь. Северов стоит в дверях кухни. Это неожиданно — обычно он не приходит на кухню в рабочее время, кроме своих одиннадцати утра.

— Да.

— Про Артёма — вы правы. Это было неуместно.

Я смотрю на него.

Максим Северов стоит в дверях кухни и говорит «вы правы». Без подводки, без смягчения, без «но». Просто — вы правы, это было неуместно.

— Спасибо, — говорю я.

— Не за что. — Он смотрит в окно на дождь. — У вас ещё долго?

— Реестр? Часа полтора.

— Миронов в пять. Я вернусь к семи, наверное.

— Я буду.

Он кивает. Уходит. Потом — уже из коридора:

— На кухне есть печенье. Второй шкаф, нижняя полка.

Я смотрю на закрытую дверь кухни.

Потом открываю второй шкаф, нижнюю полку.

Там печенье. Хорошее — не офисный «Юбилейный», а что-то с шоколадом, в нормальной упаковке.

Я беру две штуки.

Возвращаюсь к реестру.

И думаю — человек, который умеет говорить «вы правы» без подводки и потом показывает где печенье — это не холодный человек. Это человек, у которого тепло упаковано иначе. Не в слова, не в жесты. В «второй шкаф, нижняя полка».

Я ем печенье и работаю.

Без десяти семь возвращается Северов.

Я заканчиваю реестр — последняя строка, итоговая сумма, сохранить. Распечатываю. Кладу на его стол.

— Готово.

Он берёт, смотрит. Листает.

В этот момент открывается дверь на двадцать второй.

Я не слышу шагов — слышу голос. Знакомый голос, который я слышала один раз, но запомнила.

— Максим, я оставила у тебя кое-что на прошлой неделе, ты не видел...

Полина останавливается.

Смотрит на меня. Потом на Северова. Потом снова на меня.

— Добрый вечер, — говорю я.

— Добрый, — говорит она. И в этом «добрый» — лёгкий вопрос, который она не задаёт вслух. — Ты задерживаешься допоздна?

Последнее — Северову.

— Работа, — говорит он.

— Вижу. — Она смотрит на стол. — Я оставила папку. Голубую, помнишь?

— В переговорной, вероятно. Там всё, что забывают.

Полина смотрит на меня.

— Проверите?

Я встаю, иду в переговорную. Нахожу голубую папку — она там, на подоконнике, под журналом. Возвращаюсь, протягиваю.

— Спасибо, — говорит Полина. Берёт папку. Смотрит на Северова — долго, с тем выражением, которое я уже видела на фотографии: немного впереди разговора. — Ты не позвонил после понедельника.

— Не было необходимости, — говорит Северов.

— Была, — говорит Полина просто. Без обиды, без нажима — просто как факт.

Он молчит.

Я беру сумку, пальто.

— Я пойду, — говорю я. — Реестр на столе, Максим Андреевич. Хороших выходных.

— Хороших, — говорит он.

Полина меня не провожает взглядом — смотрит на него. Я это вижу краем зрения, уже у двери.

Выхожу.

В лифте я стою и смотрю на своё размытое отражение в металлической двери.

Внутри — что-то, чему я не хочу давать имя. Не злость. Не обида. Что-то тише и неприятнее. Что-то вроде понимания — холодного, чёткого, как итоговая строка в ведомости.

Она говорит ему «ты». Без усилия — как говорят людям, с которыми говорили «ты» очень долго и не разучились.

Она сказала «была необходимость». И не объяснила. Потому что он знает, какая.

Они оба знают.

А я — не знаю. Я человек из бухгалтерии, которая нашла фотографию случайно и получила ключ-карту потому что у неё встреча с Берлином.

Лифт останавливается на первом этаже.

Я выхожу.

На улице — дождь стих, но асфальт мокрый, и огни отражаются в лужах, и Москва выглядит как декорация к чему-то важному, что происходит не здесь.

Я иду к метро.

И честно говорю себе: я не знаю, что между ними. Не знаю, закончилось ли. Не знаю, что значит «не позвонил» и «была необходимость». Не знаю, зачем она приходит в пятницу вечером за папкой, которую можно было забрать в любой другой день.

Я не знаю.

И это, говорю я себе, правильно — не знать. Потому что это не моё дело. Потому что у меня одиннадцать рабочих дней — нет, уже десять — и потом я возвращаюсь вниз, к Пуговкину, к принтеру, к пальме.

Туда, где всё понятно.

Всё.

Но дома, уже в тишине, уже без пальто, я сажусь на диван и сижу.

Просто сижу.

Не включаю телевизор. Не беру телефон. Не звоню Кате.

Сижу и думаю — медленно, честно, без «это ничего не значит».

Думаю о том, что за две недели я ни разу не пришла на работу и не подумала: не хочу. Каждое утро — вставала, ехала, входила на двадцать второй. И что-то в этом «входила» было... другим. Не как «иду работать». Как что-то, у чего нет бухгалтерского термина.

Думаю о переговорной — о том, как мы работали рядом, не мешая друг другу, как будто давно. Как будто так и должно быть.

Думаю о «вы правы» и печенье на нижней полке.

Думаю о ключ-карте, которая до сих пор лежит в кармане пальто.

А потом думаю о Полине — о том, как она смотрит на него. О «не позвонил». О фотографии в конверте без клея.

И понимаю, наконец — честно, без уверток — что у меня нет права думать о ключ-карте и печенье. Потому что я не знаю, что происходит с той стороны его двери. Не знаю, что такое «давно» для него — закрытая глава или просто пауза.

А не зная — нельзя складывать.

Я бухгалтер. Я знаю: если данные неполные — модель врёт.

Я встаю. Иду на кухню. Ставлю чайник.

Смотрю в окно на вечернюю улицу.

И думаю — в понедельник. В понедельник я приду и буду работать. Реестр сдан, Берлин позади, осталось десять дней. Я сделаю всё что нужно и уйду.

Это правильный план.

Единственный правильный план.

Чайник закипает.

Я наливаю чай.

И почти сразу — почти, почти сразу — думаю: интересно, что он ей ответил. После того, как я ушла.