Глава 9. Понедельник, другой человек и вопрос, который нельзя не задать

В понедельник он другой.

Не кардинально. Не так, что входишь и сразу видишь. Это тоньше — как когда в комнате переставили один предмет мебели, и ты не можешь понять что именно, но чувствуешь: что-то не там.

Я замечаю это в первые десять минут.

Он здоровается первым — «доброе утро», не просто «утро». Это раз. Когда я приношу ему распечатку с правками по реестру, он говорит «спасибо» сразу, не потом. Это два. В одиннадцать делает кофе и — вот это совсем неожиданно — спрашивает:

— Вам сделать?

Я смотрю на него.

— Что?

— Кофе. Хотите?

— Я... да. Спасибо.

Он делает два американо. Ставит один рядом с моей клавиатурой. Молча. Идёт к окну со своим.

Я смотрю на кофе.

Потом на его спину.

Потом снова на кофе.

Это что-то значит. Я больше не говорю себе «ничего не значит» — я давно уже перестала, просто продолжала делать вид. Это что-то значит, и я не знаю что, и именно поэтому мне нужно наконец спросить.

Но сначала — работа.

До обеда мы работаем в обычном ритме: письма, звонки, документы. Приходит ответ из Берлина — Вайс подтверждает условия по порогу, просит финальную редакцию договора к следующей пятнице. Я пишу об этом Северову, он кивает, говорит «займитесь координацией с юридическим».

Я звоню в юридический. Там Тамара Игоревна.

— Привет, — говорю я. — Берлин подтвердил условия, нужна финальная редакция договора к пятнице.

— Сделаем к среде, — говорит она. — Как ты?

— Работаю.

— Как он?

Пауза.

— Сделал мне кофе, — говорю я.

Долгая тишина на том конце.

— Северов, — говорит Тамара Игоревна медленно. — Тебе. Кофе.

— Да.

— Сам.

— Да.

— Вера.

— Что.

— Я работаю с ним шесть лет, — говорит Тамара Игоревна. — Он никогда — слышишь, никогда — не делал кофе другому человеку..

Я молчу.

— Ладно, — говорит она наконец. — Договор к среде.

И кладёт трубку.

Я сижу с телефоном в руке и смотрю в стену перед собой.

Шесть лет. Никогда.

Хорошо.

После обеда я принимаю решение.

Не импульсивно — я обдумываю это весь обед, пока ем борщ в столовой на восьмом, пока тётя Люда даёт сдачу и говорит «кушай, девочка, ты похудела». Я думаю методично, как строю ведомость: вот данные, вот пробелы, вот что нужно, чтобы итоговая строка имела смысл.

Данные: он стал другим после пятницы. После Полины.

Пробелы: я не знаю, что произошло между ними после того, как я ушла. Не знаю, что значит их «давно». Не знаю, закрыто ли это.

Вывод: без этих данных я продолжаю работать с неполной моделью. А неполная модель, как известно, врёт.

Нужно заполнить пробелы.

Я возвращаюсь на двадцать второй.

Момент выбираю в три часа.

Северов заканчивает звонок, кладёт трубку, делает пометку в блокноте. Пауза — та самая, между задачами, когда он ещё не взялся за следующее.

— Максим Андреевич.

— Да.

— Можно личный вопрос?

Он поднимает взгляд. Смотрит на меня внимательно — не настороженно, просто внимательно.

— Можно, — говорит он.

Я набираю воздух.

— Полина — это ваша бывшая жена?

Тишина.

Такая, что я слышу собственное сердцебиение — не потому что волнуюсь, просто потому что в комнате совсем тихо.

Он смотрит на меня. Долго. Потом смотрит в стол.

— Да, — говорит он.

— Понятно.

— Это всё? — спрашивает он. Не грубо. Просто — вопрос.

— Нет, — говорю я. — Ещё один.

— Слушаю.

Я смотрю на него прямо. Потому что если уж спрашивать — то прямо. Не в сторону, не в стол.

— Это закончилось?

Пауза.

Долгая пауза. Дольше, чем на любой предыдущий вопрос. И в этой паузе — не уклонение, не поиск слов. Что-то другое. Что-то, что человек ищет внутри себя, а не в лексиконе.

— Пять лет назад — да, — говорит он наконец. — Формально.

— А не формально?

Он смотрит на меня. Мне кажется — сейчас скажет «это уже лишний вопрос», или «это не ваше дело», или просто встанет и уйдет в кабинет.

Но он не встаёт.

— Не формально, — говорит он медленно, — я думал, что тоже да. До недавнего времени.

— До недавнего — это до её визита в понедельник?

— До этого периода, — говорит он. И это звучит так, что я понимаю: «этот период» — это не только понедельник.

Я сижу с этим.

Смотрю в стол. Потом на него.

— Спасибо, что ответили, — говорю я.

— Зачем вам это?

Честный вопрос. Прямой. Он мог бы не спрашивать — мог бы сделать вид, что это был просто рабочий уточняющий разговор. Но он спрашивает.

Значит, для него тоже важно.

Я думаю — секунду, не больше.

— Потому что я бухгалтер, — говорю я. — И я не умею работать с неполными данными.

Он смотрит на меня.

И впервые — впервые за девять рабочих дней — я вижу на его лице улыбку. Не «что-то в уголке рта». Не «смещение». Настоящую, короткую, немного удивлённую — как будто она случилась раньше, чем он успел её остановить.

Одна секунда.

Потом он снова ровный.

— Понятно, — говорит он.

— Максим Андреевич.

— Да.

— Теперь мне нужно кое-что сказать. Тоже лично.

Он ждёт.

— Я не знаю, что происходит между нами в последние дни. Я замечаю — я была бы плохим бухгалтером, если бы не замечала. Но у меня девять рабочих дней. И я не хочу начинать то, что не успею закончить. Это нечестно — ни для вас, ни для меня.

Тишина.

Он смотрит на меня. По-настоящему смотрит — не мимо, не сквозь. На меня.

— Девять дней, — повторяет он.

— Да.

— А если не девять?

Я смотрю на него.

— Что?

— Если не девять. Если больше.

Пауза.

— Это вопрос или предложение?

— Это вопрос, — говорит он. — Пока.

Пока.

Я сижу с этим «пока» и чувствую, как оно разворачивается — тихо, медленно, как что-то, что лежало сложенным и теперь занимает место.

— Тогда я не знаю ответа, — говорю я честно. — Пока.

Что-то в его лице — снова это едва уловимое, что я уже умею читать — смещается. Не улыбка. Но близко.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо, — говорю я.

Мы смотрим друг на друга секунду. Потом он берёт ручку и открывает блокнот.

— Договор с Берлином, — говорит он. — Юридический обещал к среде?

— Да, — говорю я. — К среде.

— Хорошо.

Я открываю ноутбук.

Мы работаем.

И воздух на двадцать втором этаже — тот самый воздух, который с первого дня казался мне другим — сейчас другой ещё раз. Тоньше. Теплее. Как будто кто-то открыл окно, которое давно не открывали.

Не потому что там нечего проветривать.

Просто привыкли к спёртому.

В шесть я собираюсь уходить.

Он провожает меня до лифта — просто идёт рядом с какими-то бумагами, которые нужно отдать на ресепшен, но всё равно.

У лифта останавливаемся.

— Климова.

— Да.

— В среду у меня встреча за городом. С утра. Я вернусь к обеду.

— Хорошо. Если что-то срочное — напишу.

— Да. — Пауза. — И возьмите зонт.

Я смотрю на него.

— Прогноз обещает дождь, — говорит он.

— Прогноз на май в Москве — это художественная литература, — говорю я.

Он смотрит на меня. И снова — быстро, раньше чем он успевает остановить — улыбка. Настоящая. Уже вторая за день.

— Возьмите зонт, — повторяет он.

Лифт открывается.

Я захожу.

— До завтра, Максим Андреевич.

— До завтра.

Двери закрываются.

Я стою в лифте и смотрю в металлическую дверь. В размытое отражение — своё, немного растрёпанное, с зонтом в руках, который я взяла с утра потому что в окно видела тучи и обещала себе больше не мокнуть.

Он сказал «возьмите зонт».

Я уже взяла.

И кто из нас за кем следит за погодой — я за окном или он за мной — непонятно.

Может быть, оба.

Лифт едет вниз.

Девять рабочих дней.

«А если не девять?»

«Пока».

Я смотрю на своё отражение и думаю, что бухгалтер — это человек, который умеет работать с числами. Который знает: цифры не врут.

Девять — это мало.

Это объективно мало.

И «пока» — это не ответ. Это начало вопроса.

Хорошего вопроса.

Двери открываются.

Я выхожу.

На улице — тучи, но дождя ещё нет. Зонт в руке.

Иду к метро.

И думаю — впервые без оговорок, без «это ничего не значит», без «правильного плана» — что девять дней это мало, и что «пока» это начало, и что окно, которое давно не открывали, уже открыто.

И воздух снаружи — майский, живой — ощущается совсем не спёртым.