Глава 10. Среда, Полина и разговор не для протокола

Среда начинается тихо.

Северов уехал за город в восемь утра — я знаю это потому что в семь пятьдесят пять он написал: «Выехал. Буду к обеду. Срочное — звоните». Коротко, как всегда.

Я приезжаю в девять. Двадцать второй встречает меня тишиной и запахом кофе — оказывается, он сделал себе американо перед отъездом, стакан стоит у кофемашины, почти нетронутый. Уехал быстро.

Я убираю стакан.

Сажусь за стол.

Открываю почту.

Впервые за девять дней я на двадцать втором одна — по-настоящему одна, не «он в кабинете». Просто — никого. И это странное ощущение: этаж тот же, стол тот же, окно с Москвой то же. Но что-то в пространстве другое, когда его нет. Как будто комната чуть уменьшилась. Или чуть увеличилась. Я не могу решить.

Я открываю реестр и начинаю работать.

Звонок приходит в одиннадцать.

Рабочий телефон ассистента — тот, который всегда был у Артёма, теперь переключен на меня. Он звонит редко: обычно все пишут на почту или звонят Северову напрямую.

Я снимаю трубку.

— Двадцать второй этаж, приёмная Северова.

— Добрый день, — говорит голос. — Это Полина. Максим у себя?

Я узнаю её голос сразу — он из тех, которые запоминаются. Низковатый, чёткий, с лёгкой интонацией человека, привыкшего к тому, что ему отвечают быстро.

— Доброе утро, Полина Викторовна. Максим Андреевич сегодня на встрече за городом, будет к обеду. Передать что-нибудь?

Пауза.

— Нет, — говорит она. — Подождите, не кладите трубку.

Я жду.

— Вы — Вера, правильно? — говорит она.

— Да.

— Вы давно работаете с Максимом?

— Две недели. Я временный сотрудник.

— Я знаю, что временный, — говорит она. И в этом «знаю» — что-то, что мне не нравится. Не угрожающее — просто информированное. — Скажите... он нормально себя чувствует? В последнее время?

Я смотрю на телефон.

— Насколько я могу судить — да.

— Он не говорил ни о чём... личном?

Пауза. Небольшая, но заметная.

— Полина Викторовна, — говорю я, — я не думаю, что могу обсуждать Максима Андреевича в его отсутствие.

— Конечно, — говорит она. Без обиды, без нажима. Просто «конечно» — как будто именно этого и ждала. — Вы правильно делаете.

Молчание.

Я уже собираюсь попрощаться, но она говорит:

— Вера. Можно — просто Вера?

— Можно.

— Я не пытаюсь вас использовать. Правда. — Пауза. — Просто Максим не отвечает на звонки. Это его обычная тактика, когда он не хочет разговора. Я за пять лет привыкла. Но сейчас мне важно понять, что он в порядке. Просто в порядке..

Я сижу с трубкой и думаю.

В её голосе нет манипуляции — я умею слышать манипуляцию, у меня была свекровь, которая довела это умение до совершенства. Здесь другое. Здесь — усталая честность человека, который давно сложил оружие, но не знает, куда его теперь деть.

— Он в порядке, — говорю я.

— Спасибо.

Пауза.

— Он сложный человек, — говорит она. — Вы, наверное, уже поняли.

— Поняла.

— Но он... — Она останавливается. — Когда он доверяет — он доверяет полностью. Это редко. И это дорого стоит.

Я молчу.

— Я не к тому, что... — Полина снова останавливается. Вздыхает — тихо, но я слышу. — Просто. Если вы временный сотрудник и уйдёте через неделю — убедитесь, что он это знает. Что вы уходите. Что вы скажете.

— Он знает, — говорю я. — Мы говорили об этом.

— Хорошо.

— Полина Викторовна.

— Да.

— Можно я тоже спрошу?

Небольшая пауза.

— Спрашивайте.

— Вы сказали — пять лет. Вы пытаетесь вернуться?

Долгая тишина.

Я сижу и держу трубку и думаю, что задала вопрос, который не планировала. Который вырвался потому что я давно хочу знать и не знаю как жить с незнанием.

— Нет, — говорит наконец Полина. — Я давно поняла, что не туда иду. — Пауза. — Просто привычка — проверять. Убеждаться, что у него всё в порядке. Это... осталось.

— Понятно.

— Вы хорошо его слышите, — говорит она. — Я по вашим ответам слышу. Это непросто — его слышать. Он не говорит вслух то, что важное.

— Знаю, — говорю я.

— Значит, всё правильно, — говорит Полина.

И я не совсем понимаю, что она имеет в виду. Но что-то в том, как это сказано — как итог, как закрытая скобка — не требует уточнений.

— Передайте ему, что я звонила. Или не передавайте — как посчитаете нужным.

— Передам.

— Спасибо, Вера. Удачи вам.

— И вам.

Она кладёт трубку.

Я сижу с трубкой в руке ещё несколько секунд. Потом кладу на базу.

Смотрю в окно.

Москва снаружи — солнечная, майская, с облаками, которые сегодня не угрожают дождём. Я взяла зонт всё равно.

Он возвращается в час дня.

Входит — пальто, папка, взгляд человека, у которого утренняя встреча была долгой и не совсем простой.

— Ничего срочного? — говорит он.

— Ничего срочного, — говорю я. — Договор из юридического пришёл, я проверила — всё правильно, лежит у вас на столе. Из Берлина тишина. И звонила Полина Викторовна.

Он останавливается.

Смотрит на меня.

— Когда?

— В одиннадцать. Спрашивала, вы ли у себя. Просила передать, что звонила.

Пауза.

— Что ещё она говорила?

— Спрашивала, как вы себя чувствуете.

— И что вы ответили?

— Что вы в порядке.

Он смотрит на меня. Долго. Читает что-то — не лицо, что-то другое. Что-то за лицом.

— Это всё?

Я думаю секунду.

— Нет, — говорю я. — Но остальное — это было между нами. Не для передачи.

Пауза.

Он мог бы сказать «я хочу знать». Мог бы сказать «это мои дела, и я имею право». Это было бы логично.

Он говорит:

— Хорошо.

Просто «хорошо». Без давления. Без вопроса.

— Максим Андреевич.

— Да.

— Она сказала, что не пытается вернуться. Если вам важно.

Долгая тишина.

Он смотрит мимо меня — не в окно, просто в пространство. Что-то в его лице делает то, что я научилась читать — смещается. Не облегчение. Что-то тише. Что-то вроде того, что бывает, когда давно ждёшь ответа на вопрос, который боялся задать — и получаешь его.

— Спасибо, — говорит он наконец.

— Не за что.

Он идёт к столу. Берёт договор, начинает читать.

Я открываю ноутбук.

Мы работаем.

И воздух на двадцать втором — снова тот самый, тёплый, как будто окно открыто — сейчас ещё чуть легче.

В три часа Северов откидывается на спинку кресла.

Это нетипичный жест — обычно он сидит прямо, всегда. Я краем глаза замечаю это через стеклянную перегородку и думаю, что утренняя встреча его вымотала больше, чем кажется.

— Климова.

— Да.

— Вы обедали?

Я смотрю на часы. Три пятнадцать.

— Нет ещё. Работала.

— Идите пообедайте.

— Уже поздно для обеда.

— Тогда идите поешьте что-нибудь. Тётя Люда в три пятнадцать обычно ещё там.

Я смотрю на него.

— Вы знаете тётю Люду?

— Я здесь работаю семь лет, — говорит он. — Тётя Люда знает всех. И всех кормит.

— Вы ходите в столовую?

— Ходил. Давно.

Я представляю Северова в столовой с подносом, рядом с тётей Людой, которая говорит ему «кушай, мальчик». Картинка получается настолько неожиданная, что я почти улыбаюсь.

— Почему перестали?

— Некогда стало.

— Это неправильно, — говорю я. — Нужно есть нормально.

— Климова.

— Что?

— Вы сейчас читаете мне мораль.

— Нет. Излагаю факты. Человек, который не обедает, хуже соображает после трёх. Это физиология, не мораль.

Он смотрит на меня.

— Идите обедать, — говорит он.

— Вы тоже.

— Я поел на встрече.

— Это не считается.

— Климова.

— Да.

— Идите.

Я встаю. Беру сумку. Иду к двери.

— Вера.

Я останавливаюсь.

Он назвал меня по имени. Первый раз. Не «Климова» — Вера. Просто, без заметного усилия, как будто так и было.

Оборачиваюсь.

Он смотрит на меня. Что-то в его лице — не улыбка, не смещение. Что-то прямее. Что-то, что не прячется.

— Спасибо, — говорит он. — За сегодня.

— За что именно?

— За всё сегодня.

Я стою секунду.

— Пожалуйста, — говорю я. — Максим.

Тоже первый раз. Без отчества. Просто — Максим.

Оно помещается в рот совсем иначе, чем «Максим Андреевич». Короче. Ближе.

Он смотрит на меня. Что-то в нём — совсем тихо — теплеет.

— Идите есть, — говорит он.

— Иду.

В столовой тётя Люда смотрит на меня с видом человека, у которого хорошая память на лица.

— Снова ты. Опять борщ?

— Пожалуйста.

— И котлету?

— И котлету.

— Компот?

— Тётя Люда, вы меня уже наизусть знаете.

— Работа такая, — говорит она, накладывая борщ. — Сейчас на двадцать втором?

— Да. Временно.

— У Северова?

— Угу.

Тётя Люда смотрит на меня с тем же выражением, с которым смотрят все, когда слышат про Северова. Пауза. Оценивающий взгляд.

— Он давно сюда не ходит, — говорит она. — Лет пять уже. Раньше ходил — всегда один, всегда быстро. Хороший мальчик. Серьёзный.

— Хороший, — соглашаюсь я.

Тётя Люда смотрит на меня. Потом улыбается — широко, по-настоящему.

— Скажи ему, пусть зайдёт, — говорит она. — Борщ хороший сегодня.

Я беру поднос.

— Скажу.

Сажусь у окна. Ем борщ — он правда хороший — и смотрю на майскую улицу за стеклом.

Думаю о «Вера». О «Максим». О двух словах, которые поменяли что-то — негромко, без объявлений. Просто поменяли.

Думаю о Полине — о том, что она сказала «всё правильно». О том, что её «нет» стоило ему чего-то — я видела по лицу.

Думаю о том, что осталось восемь рабочих дней.

Восемь.

Потом беру телефон и пишу Кате: «Он назвал меня по имени».

Катя отвечает мгновенно — она всегда мгновенно, как будто ждёт: «ВСЁ. Я ЗНАЛА».

Я смотрю на это и думаю, что Катя, пожалуй, знала раньше меня.

Может быть, все знали раньше меня.

Кроме меня.

Доедаю котлету.

Восемь дней.

Восемь — это мало.

Восемь — это катастрофически мало.

Встаю, несу поднос, выхожу в коридор и иду к лифту.

В кармане — ключ-карта.

Лифт едет вверх.

Восемь дней, думаю я. Восемь рабочих дней.

А потом — что?

Лифт останавливается на двадцать втором.

Двери открываются.

Я выхожу.

И думаю, что «а потом что» — это, пожалуй, самый важный вопрос, который я пока не задала.

Ни себе.

Ни ему.

Скоро придётся.