Глава 40. Ты ничего не понимаешь в любви, Ромашкина
Чёрт. Чёрт. Чёрт.
Надо выкручиваться, и сейчас я понимаю, почему Руслан меня отправил к бывшим жёнам на разговор.
Это очередная проверка с его стороны на мою стрессоустойчивость. Разве я теперь могу ударить в грязь лицом?
Да ни за что!
Не на ту напали, дамочки.
Я смотрю на свои руки, а после поднимаю глаза на Иру. Она глядит выжидающе. Её пухлые губы сложены в лёгкую улыбку, в уголках рта залегла тень сомнения.
— А Руслану сразу сказала, что я откажусь от кольца.
— Вот как? — Ира не верит.
— Я ему сказала, — говорю я, наклоняясь к Ире, и мой голос становится доверительным, почти шёпотом. Серьёзно вглядываюсь в её небесно-голубые глаза, — что вот три раза он дарил кольца. И всё окончилось плохо. Дарить кольцо с брюликами для него это уже плохая примета.
Делаю паузу. Ира не моргает. Её ресницы, светлые и густые, не дрожат.
— В четвёртый раз мы решили поступить иначе.
— И как же? — шепчет она, подаваясь вперёд. От неё пахнет сладким пионом. — Не томи, Ниночка.
Я импровизирую на ходу. Слова приходят сами, будто кто-то диктует их мне.
— Я сказала Руслану выбрать кольцо, — говорю я, и голос мой звучит ровно, спокойно, как будто я рассказываю правду, — а потом…
Ира округляет глаза в нетерпении. Она сейчас такая милая, но это обманчивое впечатление.
— Потом стоимость этого кольца, — продолжаю я, чувствуя, как пальцы сами собой начинают теребить край блузки, — он потратил на кошачий приют.
Я выдумываю эту историю на ходу, но для убедительности даже не моргаю. Смотрю в голубые глаза Иры честно, открыто, без тени сомнения.
Ира молчит несколько секунд. Её лицо становится задумчивым, мягкие щёки чуть розовеют.
— Но Руслан не любит кошек, — наконец произносит она, и в её голосе слышится недоумение. — Совсем не любит.
— С некоторых пор я к ним проникся уважением, — раздаётся за моей спиной голос Руслана Александровича.
Я вздрагиваю. Обернуться не успеваю, а он уже рядом. Его рука ложится мне на плечо, властно, по-хозяйски, притягивает к себе. Его пальцы слегка сжимаются на моём плече.
Руслан улыбается удивлённой Ире.
— Такие дела, Ира, — Руслан прижимает меня к себе крепче. — Я опять женюсь. Сам не верю.
Ира моргает.
— Ооо, — тянет Ира, и её удивление выглядит наигранным, театральным. Она прижимает пухлую ладошку к груди, к белой шёлковой блузке. — Так я могу опять сказать нашему сыну, что ты опять женишься?
На мгновение Руслан Александрович напрягается.
Я чувствую это всем телом: его рука на моём плече становится тяжелее, дыхание сбивается, но через секунду он вновь обретает самообладание. Улыбается. Спокойно и уверенно, но я знаю, что Ира серьёзно и больно укусила его.
— Я на днях сам встречусь с нашим сыном и всё ему расскажу, — произносит он. — Сам с ним объяснюсь. Это мужской разговор.
— Согласна, — Ира грациозно встаёт с дивана. Кожаная юбка обтягивает её полные бёдра, и она поправляет её движением, от которого юбка издаёт лёгкий скрип. Она вскидывает подбородок. — Всё же это мужчина должен рассказывать своему сыну такие новости.
Она прищуривается. В её голубых глазах вспыхивает насмешка и добавляет:
— Новости о том, что горе-отец опять наступает на те же грабли. И я уверена, что он и на эту свадьбу не придёт. И не надейся.
— А вдруг придёт? И, наконец, порадуется за папу? — Руслан хмыкает.
— Папой ему стал Костя, — Ира мило улыбается.
— И это ты постаралась, чтобы мой сын называл чужого мужика папой, — тихо отвечает Руслан, и я слышу в его голосе такую обиду, что у меня самой сдавливает горло. — Я зря после развода позволил тебе столько свободы. И стоило сына забрать.
— Ох, ты опять играешь в грозного бывшего мужа, — она медленно шагает прочь, высокомерно покачивая бёдрами. Оглядывается, — Руслан, ты не обижайся на Толика. Он же такой упрямый и обидчивый в тебя пошёл. Просто не жди от него радости.
— Он уже не мальчик, чтобы обиды таить, — цедит Руслан, — ему тридцать лет, — он прижимает меня к себе ещё крепче. Я уже почти не могу дышать, — и знаешь, только я перекрою ему финансирование его убыточных проектов, так я сразу обратно стану папой.
— Но ты же так не поступишь? — Ира вскидывает бровь и явно напрягается.
— Вы тут все обижаетесь, дуетесь и играете в несчастных жертв только потому, что я вам это позволяю, — Руслан с угрозой щурится, — Ира, ты же не тупая и ты это прекрасно понимаешь.
— Понимаю, — Ира неожиданно становится серьезной и поджимает губы.
После этого она выходит из переговорной. Через стеклянную стену вижу, как она подходит к лифту, нажимает кнопку, ждёт. Её силуэт — невысокий, мягкий, но с прямой спиной и высоко поднятой головой.
— Стерва, — клокочет Руслан
Двери лифта открываются. Она входит. Двери закрываются.
Руслан убирает руку с моего плеча. Ткань блузки помялась, и я машинально расправляю её, разглаживаю складки.
Жду, что Руслан опять скажет какую-нибудь злую грубость о Ире, но он удовлетворённо хмыкает.
— И Ира поверила.
Удовлетворённо усмехается:
— Шансы вернуть Викусю возрастают.
Я смотрю на него. На его широкую спину в белой рубашке, на то, как свет из окна подсвечивает его силуэт, делая его почти нереальным. На синяк на виске, на седые волоски на затылке.
— Определённо, — говорю я отстранённо
Он разминает плечи.
— То есть вы и развелись из-за секретарши, — продолжаю я, чувствуя, как слова выходят сами, без моего разрешения, — и вновь поженитесь из-за секретарши?
В глазах Руслана горит холодное и анализирующее любопытство.
— Ой, а ты, Ромашкина, — говорит он медленно, и в его голосе появляется знакомая насмешка, — как будто бы ревнуешь.
Он делает шаг ко мне. Потом ещё один. Я чувствую его запах — терпкую кожу, горькую смолу, лёгкий дымок.
— Только не говори, — он наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своей щеке, горячее, с горчинкой кофе, — что ты втюрилась в меня.
— Что… за бред?
— А то ты уже, я смотрю, забыла о своих коварных планах возвращать Вадимку.
После этого он опять разворачивается и идёт к двери. Его шаги тяжёлые, уверенные. У самой двери он оборачивается. Улыбается. Хищно, самодовольно, как кот, который наелся сметаны.
— А, может, у меня теперь другие планы! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать.
Он замирает. Рука, уже лежащая на дверной ручке, останавливается.
— Это же какие? — удивлённо приоткрывает дверь.
Прежде чем я осмысливаю сказанное, я с угрозой и азартом выпаливаю:
— Чтобы вы в меня влюбились.
Он смотрит на меня несколько долгих секунд.
Потом его лицо расплывается в улыбке. Насмешливой, снисходительной, какой улыбаются взрослые, когда слышат глупость от ребёнка.
— Какие абсурдные планы, Ромашка.
— А я так не думаю, — подбочениваюсь, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к ушам, ко всему лицу. — Десять минут назад вы были готовы из штанишек выпрыгнуть.
Его улыбка становится шире. Он закрывает дверь, которую уже почти открыл, и делает шаг обратно. Я не отступаю. Не могу пошевелиться
— Взрослая тётенька, — говорит он, останавливаясь в шаге от меня, — а до сих пор не понимает, что это…
Его ладонь бесстыдно и откровенно указывает на ширинку.
— Никакого отношения к любви не имеет.
— Имеет, — возражаю я, и голос мой звучит возмущённо и обиженно. — Очень даже имеет, Руслан Александрович. Скучная любовь получается без вот этого всего!
Я руками в воздухе перед собой изображаю что-то абстрактное, но очень провокационное. Пальцы рисуют круги, волны, что-то, что должно означать страсть, желание, ту самую химию, от которой у людей сносит головы
Руслан следит за моими руками внимательно и пристально.
А потом заявляет:
— Ты ничего не понимаешь в любви, Ромашкина.
Он уходит в кабинет.
Я стою посреди переговорной и говорю, повышая голос, чтобы он услышал:
— Это только начало, Руслан Александрович!
А потом закрываю лицо ладонями. Щёки горят, а ладони мокрые от пота.
— Заткнись, Нина, — шепчу я в пустоту. — Бога ради, заткнись.