Глава 44. А вот Нина Ивановна…

* Виктория *

— Сырники у вас есть? — спрашиваю я и нервно прикусываю ноготь правого мизинца.

— Конечно, — вежливо отвечает оператор, — классические. Подаются со сметаной и с ягодной начинкой.

— Три порции классических, три порции с ягодной начинкой, — говорю.

— Заказ принят. Ожидайте курьера в течении двух часов.

— А можно побыстрее?

— Предупредим курьера.

— И повара пусть поторопятся! — строго приказываю я. — Чаевые оставлю щедрые!

— Хорошего дня, — вежливо говорит операторша и сбрасывает звонок.

Вот нахалка!

Я откладываю телефон на столешницу. Экран гаснет, и в отражении чёрного стекла я вижу своё напряженное лицо с нервной складкой между бровей. Чёрт. Надо обновить ботокс.

Смотрю на свои руки. Пальцы дрожат. Я сильно волнуюсь. Надеюсь, курьер успеет.

Я смахиваю со лба выбившуюся прядь.

В дверном проёме стоит Слава, скрестив руки на груди. Капюшон его черной толстовки накинут на голову, и лицо тонет в тени.

— Ну что ты на меня так смотришь? — спрашиваю я.

Молчит.

Как же он сейчас похож на Руслана. Та же манера давить молчанием. Та же неподвижная поза хищника перед броском.

— Мы же с тобой всё обсудили, — говорю я, и голос мой звучит слишком нервно.

Слава медленно кивает и скидывает капюшон.

— Обсудили, — голос у него глухой, недовольный. Он хмурится сильнее, — но, может быть, тебе хоть что-нибудь самой приготовить?

— Милый, — я делаю шаг к нему, протягиваю руку, — уже нет времени для экспериментов. Я всё продумала.

— Чот стрёмно…

— Твоего папу нужно удивить, понимаешь? И удивить надо… приятно.

Слава молчит. Только скрещивает руки на груди плотнее.

— А если я приготовлю какую-нибудь фигню? — печально спрашиваю я. — Что тогда будет?

Слава чешет затылок, отводит взгляд. Фыркает.

— Назовёт тебя неумёхой.

— Вот именно, — я подхожу ближе. От Славы пахнет резким подростковым потом. — Нам сейчас с тобой нельзя ошибаться.

Кладу ладони на его плечи. Он напрягается под моей материнской лаской.

— Сейчас привезут еду, — говорю я, заглядывая в его сердитые глаза. — Я красивенько всё разложу. Ты быстренько выкинешь мусор со всеми упаковками и твой папа ни о чём не заподозрит.

Слава кусает губу.

— Но потом… — он смотрит на меня с надеждой, — потом ты же научишься готовить?

— Ох, — я смеюсь коротко и натянуто. — Ну, если вам так хочется, чтобы я была кухонной рабыней, то придётся чему-то научиться.

— Ну почему сразу кухонной рабыней? — Слава ворчит, скидывает мои руки с плеч и проходит вглубь кухни.

Он тянется к верхнему шкафчику. Его длинные, худые пальцы обхватывают стеклянный стакан и затем он открывает кран с фильтром. Тонкая струйка воды наполняет стакан

Пьёт жадно и большими глотками. Кадык зло двигается на худой шее.

Потом оглядывается.

— Я бы тебе помогал, — говорит он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Да и папу вы тоже заставили вместе с нами готовить ужин. Это прикольно.

— Господи, — я всплескиваю руками. Нервы сдают. Голос повышаю, и он становится резким, почти визгливым. — Ну мы же как-то жили без этого! Чего ж вас так переклинило на этой стряпне?!

— Не знаю, — Слава сердито отворачивается к окну.

Он делает ещё несколько глотков воды. Потом с громким стуком отставляет стакан на столешницу.

Я вздрагиваю всем телом.

— Мне всё равно не нравится, что мы обманываем папу.

— Ой, ну то есть обманывать меня можно? — я опять повышаю голос, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как начинает гореть шея. — Выставлять меня дурой перед всеми — тоже можно? А папу, видите ли, нельзя обманывать!

Я резко замолкаю, потому что замечаю, как Слава напрягается.

Он молчит, поджав губы, и продолжает смотреть в окно. Только желваки играют на скулах.

— Ладно, милый, — я выдыхаю. Воздух выходит из лёгких со свистом. — Извини, что кричу. Я не хотела. Я просто волнуюсь.

Подхожу к нему со спины. Мягко обнимаю. Но он не расслабляется в моих объятиях.

— Сыночек мой любимый…

Утыкаюсь носом в его спину.

— Просто сегодня надо нам всем постараться, — шепчу я в ткань толстовки. — А потом… потом у нас всё будет хорошо. Ты же тоже этого хочешь?

Слава молчит.

Я отстраняюсь. Разворачиваю его к себе. Смотрю в его настороженные и уже не детские глаза.

— Славик, — говорю твёрдо, — ты же хочешь, чтобы мама и папа опять были вместе?

Он смотрит на меня долго так хмуро, что я начинаю чувствовать себя неуютно.

— Если ты любишь папу, — наконец тихо говорит он, — то зачем так нервничать?

— Что?

— Вот Нина Ивановна…

Я резко вскидываю руку к его лицу. Прижимаю пальцы к губам. С угрозой прищуриваюсь.

— Не надо мне сейчас говорить про эту старую страхолюдину!

Слава щурится. Медленно перехватывает моё запястье холодными и сильными пальцами. Он убирает мою руку от своего лица.

— Вот Нина Ивановна, — упрямо повторяет он, и в его голосе появляется назидательные и снисходительные нотки, — совершенно не нервничала и не боялась папу.

Он делает многозначительную паузу.

— И даже если бы у неё ничего не получилось с пловом, то она бы не стала вот так переживать из-за этого.

— Не надо меня сравнивать с Ниной Ивановной! — ревниво клокочу я.

Голос срывается на фальцет. Я сжимаю руки в кулаки. Слава разочарованно смотрит на меня.

— Я бы, мама, всё равно сейчас приготовил бы с тобой вместе хоть что-нибудь.

— Хватит! — фыркаю я и торопливо выхожу из кухни.

Каблуки цокают по мрамору. Я почти бегу. В прихожей останавливаюсь, хватаюсь за край консольного столика. Я смотрю на своё отражение: идеальная укладка, безупречный макияж, платье из итальянской белой шерсти.

И чёртова морщинка на переносице!

— Будет так, как я решила! — кричу я в сторону кухни. Голос звенит, отражается от стен. — Я эту жизнь живу дольше и знаю лучше!

Из кухни доносится глухое, обиженное:

— Кажется, я начинаю понимать, почему вы с папой развелись.