Глава 47. Вот пусть и ищут

А Славик тут что забыл? Нет, наверное, показалось. Поднимаюсь на ещё одну ступеньку и оглядываюсь.

Нет. Это точно он: худой, взъерошенный и потерянный.

Я тяжело вздыхаю. В груди что-то ёкает. То ли сочувствие, то ли раздражение, то ли глупое материнское чувство, которое просыпается, когда видишь брошенного котёнка. Ну, Славик, конечно, очень злой и упрямый котёнок.

Перехватываю сумку поудобнее. Спускаюсь с крыльца.

Перехожу дорогу.

Славик медленно поворачивает голову в мою сторону. Бледное лицо кривится, а потом губы упрямо поджимаются.

Сажусь рядом. Я такая жалостливая, что меня это саму бесит.

— Ты что тут забыл, Слава? — спрашиваю тихо.

Он смотрит на меня исподлобья. Натягивает капюшон ещё ниже.

— Гуляю.

— Что значит — гуляю? — приподнимаю бровь.

— То и значит, — фыркает он. — Гуляю, значит, гуляю.

Я слышу в его голосе не только подростковую дерзость. Там ещё растерянность, обида и детская беспомощность.

Кладу сумку на колени, заглядываю в его сердитое лицо.

— Почему именно здесь гуляешь? Ты живёшь на другом конце Москвы.

Он передёргивает плечами.

— Ну, просто захотелось.

— Слава.

Молчит. Только пинает носком кроссовки камешек. Тот отлетает в сторону, стукается о бордюр.

— Сначала у себя погулял, — бурчит он наконец. — Потом сел на метро. Потом на автобус. Туда-сюда…

Шмыгает носом.

— И тут оказался. Сам не понял и уже устал гулять, блин.

Я жду продолжения. Он трёт переносицу, прячет руки в карманы.

— Просто папа и мама дома, — цедит сквозь зубы.

Следует длинная и напряжённая пауза.

— В общем, папа сказал пойти погулять, — голос его становится тише, злее. — Вот я и гуляю.

Хмыкаю.

Понятно. Руслан решил повеселиться с Викусей после моих провокаций и бессовестно выгнал родного сына, чтобы тот не мешал ему сбрасывать напряжение с бывшей женой.

Какой заботливый отец.

— И долго ты так гуляешь? — спрашиваю. — Долго?

Славик скрещивает руки на груди. Молчит. Только желваки играют на скулах.

Я смотрю на его худое лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он сутулится, будто пытается стать меньше, незаметнее.

— Голодный? — тихо уточняю я.

Он отворачивается. Взмахивает рукой, будто отгоняет назойливую муху.

— Нормально всё. Ща пойду дальше гулять.

И вдруг у него громко и предательски урчит живот. Славик замирает. Я вижу, как он в капюшоне краснее.

— Конечно, голодный, — вздыхаю я.

Он не отвечает.

— То есть тебя, голодного, выгнали из дома? — Издаю короткий и горький смешок.

— Ну, выходит, что так, — бормочет Славик и поправляет капюшон.

Сижу несколько секунд. Смотрю на вечереющее небо и потом поднимаюсь. Делаю несколько шагов в сторону подъезда. Оглядываюсь.

Славик смотрит на меня. В его глазах горит недоверие и какая-то детская, почти жалкая надежда.

— Пошли, — говорю я. — Накормлю тебя.

Он вздрагивает. Скидывает капюшон, и в летних сумерках его лицо кажется совсем бледным, почти прозрачным. Хочется его обнять и к себе прижать.

— Что? — переспрашивает он хрипло.

— Пошли, — повторяю терпеливо. — Накормлю тебя.

Разворачиваюсь и иду к крыльцу. У крыльца я оборачиваюсь.

Славик замирает в нескольких шагах от меня, бледный и шокированный. Он, похоже, сам не верит, что я сейчас собираюсь его накормить и что он пошёл за мной, как голодный щеночек.

— Я не хочу… — начинает он и замолкает.

— Хочешь, — киваю. — Не выпендривайся, Славка. На голодный желудок это энергозатратно.

Он делает шаг. Потом ещё один. Равняется со мной.

— А я думал, вы меня прогоните, — говорит он угрюмо, пряча руки в карманы.

Вешаю сумку на правое плечо, вздыхаю.

— Ну, разве я могу прогнать голодного ребёнка?

— А вот папа смог, — обиженно заявляет Славик.

Он сердито, ревниво косится на меня. В его светло-серых, отцовских глазах я вижу такое возмущение, что готова звонить Руслану с криками, что он бросил ребёнка.

— Ну, он, наверное, сейчас с твоей мамой мирится, — пожимаю плечами.

Подхожу к подъездной двери, достаю магнитный ключ.

— И ты должен, как бы, быть этому рад.

Славик стоит рядом, пинает что-то невидимое перед собой. Носок кроссовка шаркает по асфальту.

— Не знаю, — цедит он. — Вот что-то мне совсем не по кайфу.

Прячет руки глубже в карманы. Смотрит исподлобья.

— Как-то стремно всё это.

Дергаю на себя тяжёлую железную дверь. Она поддаётся с привычным скрипом. Пропускаю Славика вперёд.

— Не вешай нос, — говорю я, переступая порог. — Мы сейчас с тобой поедим вареников с картошкой и жареным лучком. Попьём чай с ватрушками и абрикосовым вареньем.

Поднимаемся по лестнице. Шаги гулко отдаются в бетонной клетке и я зеваю.

— Потом я тебя отправлю домой, — продолжаю, перешагивая через ступеньку. — А там папа и мама помирились и ждут тебя.

Славик резко останавливается. Я тоже торможу.

Он стоит на две ступеньки выше. Смотрит на меня сверху вниз. Капюшон снова на голове, лицо в тени, но глаза горят.

— А я не пойду домой, — заявляет он твёрдо.

— Что значит — не пойдёшь?

Он спускается ко мне. Останавливается вплотную.

— Мне вот даже интересно, — щурится он, — заметят они вообще… когда обо мне вспомнят?

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Славик опять поднимается на несколько ступеней.

— Короче, — слышу в его голосе странную смесь вызова и отчаяния, — с вами останусь.

Он продолжает подниматься по лестнице. Не оборачивается. Только капюшон его черной толстовки покачивается в такт шагам.

Я смотрю ему в спину. Худую, угловатую, ещё по-детски неуклюжую.

Вздыхаю.

— Славик, что это значит…со мной останешься?

— То и значит. Вы вряд ли меня выгоните в ночь одного и несчастного, а папа и мама точно не станут меня искать.

— Конечно, они будут тебя искать.

— Вот пусть и ищут, — ворчит он, — а вы папе только не говорите, что я у вас. Пусть понервничает. Ему будет полезно.

— Славик, — говорю спокойно, позабыв о своей ревности, — зато есть шанс, что мама и папа будут вместе. Это же хорошо.

— Я хотел… но не так, — едва слышно и зло отвечает он.

— А как ты хотел?

— Не знаю, — отвечает тише. — Точно фигня получится.