Глава 52. Дай папе мозгов

* Руслан *

Захожу в комнату и на секунду замираю на пороге.

Розовый цвет бьёт по глазам со всех сторон. Обои в мелких единорогах — они тут повсюду, скачут по стенам, размахивая гривами и сверкая нарисованными рогами. Кровать с балдахином из полупрозрачной органзы. На подушках расселись плюшевые зайцы с длинными ушами и один здоровенный единорог с серебряным рогом.

На полу лежит пушистый ковёр цвета жвачки. На стенах красуются наклейки в виде звёздочек и маленьких сердечек. Платяной шкаф облеплен такими же звёздочками, и одна почти отклеилась.

Тут так по-девчачьи мило, что самому хочется улыбнуться, честное слово. И, может, даже заплести кому-нибудь косички.

Но я одёргиваю себя. Мне не положено умиляться розовым обоям и единорогам.

Из шкафа доносится сердитое сопение. Замираю и прислушиваюсь.

Сопение прерывается, и раздаётся тихое, сдавленное «мяу». Это Маня. Она будто жалуется на жизнь.

— Я тебя никуда не пущу, — доносится из шкафа приглушённый голос Славика.

Пауза. Шуршание и снова сопение.

— Я тебя сегодня вычесал, — продолжает он, и в его голосе звучит такая обиженная, детская серьёзность, что я невольно задерживаю дыхание. — И какашки твои убрал.

Снова тихое «мяу», но теперь уже более утвердительное, почти согласное.

— Поэтому никуда ты не пойдёшь, — подытоживает Славик. — Я заслужил твою любовь.

Его слова ударяют меня под дых.

«Я заслужил твою любовь».

Где-то глубоко внутри, в районе грудной клетки, что-то болезненно трескается. Словно тонкий лёд на замёрзшей реке, по которому только что ударили чем-то тяжёлым.

Я не позволяю себе чувствовать эту нелогичную боль от слов сына. Сжимаю челюсти до скрежета зубов.

Делаю шаг к шкафу. Встаю перед закрытыми дверцами. Руки скрещиваю на груди. Это привычный жест, который всегда помогал мне держать дистанцию. Смотрю на щель между дверцами, из которой торчит кончик белого пушистого хвоста.

— Славик, — говорю строго, стараясь, чтобы голос звучал по-отцовски властно и уверенно. — Вылезай. Поехали домой.

Тишина.

Только хвост Мани дёргается и исчезает в глубине шкафа.

Я жду. Считаю про себя до пяти. Ничего не происходит.

Тогда я делаю то, чего, наверное, делать не стоило. Резко, одним движением, распахиваю дверцы шкафа.

Славик сидит на дне, согнув ноги в коленях. На его животе лежит Маня. Она вскидывает на меня свою плоскую, приплюснутую морду с огромными янтарными глазами.

Её усы топорщатся в разные стороны. Она вдруг открывает розовую пасть, обнажая острые белые клыки.

И шипит. На меня! Она же должна любить меня! Это что ещё такое?! Что за кошачье предательство?!

Опять шипит с такой неприкрытой угрозой, что я на чистом рефлексе отступаю на шаг назад. Маня не останавливается. Прижав уши к голове, она начинает низко, утробно урчать.

Славик неторопливо, с каким-то королевским спокойствием, поглаживает её по голове. Его пальцы скользят между ушей, спускаются на спину, и Маня чуть расслабляется, но взгляда от меня не отводит.

— Вот, — говорит Славик и смотрит на кошку с искренним восхищением. — Молодец. Ну какая ты Маня, ты Маркиза.

Он поднимает на меня глаза. В них горит мальчишеское, надменное торжество. Он прищуривается. Точно так же, как это делаю я, когда хочу показать своё превосходство.

— А теперь двери закрой, — чеканит он с вызовом.

Я смотрю на него. На взъерошенные чёрные волосы, которые торчат в разные стороны. На бледное лицо с тёмными кругами под глазами и я подчиняюсь.

Прикрываю дверцы.

— Слава, я тебя не понимаю.

Молчание.

— Ты вот только недавно ныл о том, чтобы мама и папа были вместе, — продолжаю я, и голос звучит глухо, почти устало. — Я же помню. Ты сам меня просил.

По-детски беззащитно шмыгает.

— И вот, когда я ради тебя начинаю…

— Ага, ради меня, — резко перебивает Славик, и его голос звенит от возмущения.

Я замолкаю на полуслове.

— Мама тоже много чего делает «ради меня», — продолжает он, — но… — он запинается, и я слышу, как он судорожно вздыхает, — выходит так, что мне после всех этих «ради меня» мерзко и гадко.

Я поджимаю губы. Опускаю голову и смотрю в угол комнаты. Там, на розовой стене, приклеена ещё одна наклейка — единорог, который скачет через радугу.

Это я зря сказал, что мирился с Викой ради сына.

Потому что это неправда.

Я о Славике и не вспомнил. Выгнал его из дома, как щенка, и забыл. Забыл, потому что был занят собой, своими желаниями, своими попытками вытравить из головы Ромашкину.

— Ладно, — выдыхаю я и медленно опускаюсь на пол.

Ковёр подо мной мягкий, пушистый. Я сажусь, скрестив ноги, и упираюсь спиной в стену рядом со шкафом.

— Не ради тебя, — говорю тихо и смотрю на щель между дверцами.

Славик молчит.

Я слышу, как он прерывисто и взволнованно дышит, а Маня тихо мурчит, успокаивая его своим теплом.

— Да, я хотел, чтобы вы с мамой были вместе, — наконец произносит он. Пауза.

— И хочу, — добавляет ещё тише.

Я жду. Чувствую, как в груди нарастает напряжение.

— Но… — Славик запинается, и я слышу, как он сглатывает, — но это ведь ничего не изменит.

— Ты о чём, Слава? — спрашиваю тихо.

Дверцы шкафа резко распахиваются.

Славик смотрит на меня в упор, и в его глазах горит такая ярость, такая жуткая, недетская ненависть, что я на секунду теряю дар речи. В уголках глаз блестят слёзы, которые он изо всех сил старается сдержать.

— То, что у меня есть старший брат и старшая сестра, — выплёвывает он, — а они со мной не общаются, будто меня и не существует. Потому что у них другие мамы.

Он замолкает, тяжело дыша. Маня на его руках поднимает голову и смотрит на меня с таким выражением, будто говорит: «Ну, давай, ответь что-нибудь, умник».

— У нас какая-то дурацкая семья, папа, — продолжает Славик, и его голос срывается на мальчишеский фальцет. — Есть ты. Есть три тётки, с которыми ты замутил и с которыми родил разных детей.

Он сглатывает. Подбородок дрожит, но он не отводит взгляда.

— А я — просто очередной ребёнок от твоей новой жены. Вот и всё.

— Слава…

— А я хочу, чтобы у меня был нормальный старший брат! — перебивает он, и голос звенит от отчаяния. — Который бы пугал моих одноклассников! Я бы хотел, чтобы у меня была нормальная старшая сестра, которую я бы доставал и дразнил по утрам! Она бы кричала на меня, а я бы от нее убегал…

Он замолкает, прикусывает губу, чтобы не разреветься, но за него возмущается Маня.

Она утробно низко и протяжно урчит. Затем зло мяукает, прищурившись на меня. Снова открывает розовую пасть, обнажая клыки, и шипит.

— Ну, знаешь, Славик, — говорю я и сам слышу, как повышается мой голос. — Всего этого у Ромашкиной тоже нет!

Славик взвизгивает по-мальчишески, срываясь на ультразвук:

— Но у Нины Ивановны хотя бы есть вареники!

Он придерживает Маню одной рукой, а второй пытается зацепить открытую дверцу шкафа, чтобы снова спрятать. Пальцы скользят по гладкой поверхности, срываются. У него ничего не получается.

Я подаюсь вперед и помогаю ему. Прикрываю дверцу, снова оставляя узкую щель.

— С ней мне спокойно, — глухо признаётся Славик из темноты шкафа.

Я молчу. Просто сижу и слушаю.

— И рядом с ней я знаю, кто я.

— И кто? — спрашиваю тихо.

Славик шмыгает носом.

— Я противный, капризный мажор, который любит вкусно поесть и который неожиданно любит кошек.

Он замолкает, и я слышу, как Маня тихо мурчит, уткнувшись мордой в его ладонь.

— Я знаю, что она накормит меня, — продолжает Славик, и его голос становится увереннее. — Я знаю, что она меня никуда одного не отпустит. Я знаю, что она не позволит мне слететь с катушек.

Пауза. Я жду, затаив дыхание.

— Потому что она… — Славик сглатывает. — Потому что она взрослая, папа. Она взрослая. А ты… ты нет. И мама тоже нет.

Его слова повисают в воздухе, тяжёлые и оглушительные.

— Вы как дурацкие друзья, от которых не отвязаться, — выдыхает он. — Которые почему-то решили, что они главные, но они придурки полные.

Я моргаю. В глазах начинает жечь. Предательски щиплет в носу.

— Я… придурок? — спрашиваю растерянно.

— Да, папа, — сердито отвечает Славик. — Ты полный придурок.

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Слова застревают где-то в горле, и я не могу их вытолкнуть. В висках стучит кровь. В груди разрастается горячая, пульсирующая боль.

— Знаешь, сынок, — говорю наконец, и голос предательски срывается на хриплые нотки. — Мне слышать такое очень обидно.

— А мне обидно быть сыном придурка, — ещё тише отвечает Славик.

Я снова открываю рот. Хочу сказать что-то важное, что-то правильное, что-то, что заставит его передумать, что докажет ему: я не придурок, я нормальный отец, я просто… я…

Слов нет.

Я так и сижу с приоткрытым ртом, глядя на щель в дверце шкафа, из которой торчит белый пушистый хвост. Маня лениво помахивает им из стороны в сторону.

Даже кошка разочаровалась во мне. Дожил.

В отчаянии смотрю на дверь комнаты. Жду, что Ромашкина придёт и спасёт меня. Скажет что-нибудь такое, от чего Славик вылезет из шкафа, а я пойму, как быть отцом, но она не приходит.

Только розовые единороги смотрят на меня со стен, и в их нарисованных глазах мне чудится то ли сочувствие, то ли насмешка.

— А потом я сам вырасту таким же придурком, — подытоживает Славик и опят громко, демонстративно шмыгает носом.

Несколько раз моргаю. Пытаюсь проглотить ком в горле, который стал вдруг размером с кулак.

— Ты не хочешь быть, как я? — спрашиваю тихо.

— Нет, — отвечает Славик без колебаний.

Сын уничтожает меня как мужчину. Уничтожает как отца. Худших слов, худших признаний от собственного сына я и представить не мог.

Мой сын не хочет быть мной. Мой сын считает меня придурком и я не могу ничего возразить против.

Я накрываю лицо ладонями. Зажмуриваюсь. Медленно выдыхаю через плотно сжатые пальцы.

Мой сын прав во всём, чёрт возьми.

— И вот вы с мамой типа помирились, — снова начинает Славик, и его голос звучит печально, обречённо, — а за мной приехал только ты один.

Пауза.

— Вот так будет всегда. Ничего не изменилось.

Я опускаю руки.

— Вы на самом деле не помирились, — говорит Славик, и в его вопросе столько тоски, что у меня сжимается сердце, — и ничего опять не получится.

— Но мы постараемся, — говорю я и сам себе не верю. — Мы постараемся, Славик.

— А зачем?

Я открываю рот. Закрываю. Ответа нет. Просто нет.

Славик хмыкает горько, по-взрослому.

— Мама вот хочет быть с тобой не ради того, чтобы быть рядом с тобой. Из-за Нины Ивановны.

Он снова хмыкает.

— Ей пофиг на меня. И на тебя пофиг, на самом деле. Но ей не пофиг на Нину Ивановну. Она просто хочет быть самой крутой девочкой. Вот и всё.

Я молчу. Потому что и здесь он прав. Вика завелась именно тогда, когда узнала о Ромашкиной, о плове, о сырниках и о том, что в моей жизни появилась женщина, которую я хочу целовать.

— А ты, папа? — Славик снова приоткрывает дверцу и смотрит на меня.

Маня на его коленях щурится и дёргает ухом.

— Ты всё-таки… почему вдруг решил помириться с мамой? — спрашивает он тихо и требовательно. — Давай, только честно.

— Слав, ты не поймешь…

— Почему?

— Потому что я сам себя не понимаю! — раздражённо повышаю я голос.

— Опять отмазываешься?!

Маня предостерегающе прищуриваюсь.

— Отмазываюсь? — охаю я. — Ладно, только потом не ной, что я зря был честным.

— А вот и не буду!

— Я не хочу быть с твоей мамой, потому что… поздно мириться, — прищуриваюсь на сына. — Поздно, но… с ней все понятно и изучено, поэтому можно попытаться опять.

— Зачем? — Славик не отводит взгляда.

— Затем, чтобы Ромашкина от меня отстала!

— Да она и не пристаёт к тебе! — Славка фыркает.

— Чтобы я от неё отстал! — рявкаю громче. — Так тебе понятнее?! Пусть меня бесит и раздражает твоя мать и тогда я переключусь!

— Ты, что, влюбился в Нину Ивановну? — Славик приоткрывает дверцу шкафа шире.

Я отворачиваюсь от сына и смотрю в потолок, поджав губы.

— Может быть… Не знаю… Может только начал влюбляться…

— Офигеть, — Славик медленно закрывается в шкафу, — старый ты уже влюбляться.

— Вот посмотрю я на тебя, когда тебе будет пятьдесят, — парирую я.

— Если доживёшь.

Я возмущенно смотрю на дверцу шкафа.

— Доживу, засранец, — с угрозой шепчу.

— Тогда тебе еще жить надо… тридцать восемь лет, — глухо отвечает Славик. — Столько ты с мамой не протянешь… А вот с Ниной Ивановно-ооо-й… Может быть…

— Слава, — хочу сына притормозить сына.

— Она будет тебе склизкие кашки полезные готовить, протертые супчики… И главное, заставит все эту гадость съесть.

— Славик, ей нужен другой мужик, — строго говорю я. — Я так решил. Переведу её в другой отдел, мы разойдёмся, остынем… а я и ты… перевоспитаем твою маму.

— Господи, дай мне сил, как говорит Нина Ивановна, — я слышу, как Славик бьет затылком о стенку шкафа, — а папе… мозгов.