11

Дарья

— Даша! Ты чё, спишь на ходу? Полы чтобы блестели! Через два часа делегация приедет! Важные люди! А у тебя вон в углу разводы! Давай, давай, шевелись!

Зинаида Павловна стоит в дверях, руки в боки, лицо красное, глаза злые. Голос режет, как нож по стеклу.

Я киваю, сжимаю швабру, тру сильнее. Паркет дорогой, темный, на нем видно каждую ворсинку, каждый волосок.

Я на коленях, тряпкой вытираю углы, там, где швабра не достает. Колени болят, спина ноет, пальцы в резиновых перчатках вспотели, чешутся.

Сняла перчатку на секунду — рука красная, в трещинах, ногти обломаны до мяса. Убрала обратно.

Нельзя.

Начальница увидит — опять начнет: «Что за руки, как у бомжихи? Клиенты увидят — позор».

Она ушла, а я осталась. В коридоре. Длинном, бесконечном. Паркет блестит под тусклым светом, стены стеклянные, за ними — пустые кабинеты. Дорогие столы, кожаные кресла, компьютеры. Всё чужое.

Я здесь как насекомое под стеклом.

Маленькая, грязная, ненужная.

Тру, вытираю, натираю. Надо успеть до одиннадцати. В одиннадцать придут люди. Важные. Будут ходить по моему полу, даже не посмотрят вниз. Им нет дела до того, кто здесь на коленях ползал, пока они спали в своих теплых постелях.

Я выпрямилась. Спина хрустнула.

Разогнулась, посмотрела в окно — серое утро, высотки, стекло, бетон.

Мой мир — панелька в Ховрино, обои с розочками, холодильник, который гудит как раненый зверь. А здесь — другой мир. Чистый, дорогой, недоступный. Я в нем как чужая.

Достала из кармана телефон.

Ни одного сообщения. Пять дней. Пять дней он не писал. После того раза. Когда скалкой. Когда на столе...

Я ждала. Весь день. Сидела у окна, смотрела на двор, на качели, которые скрипят на ветру. Пироги испекла. С капустой. Они остыли, зачерствели.

Я их съела одна.

Стоя у плиты, жуя сухкю сдобу, и думала: зачем? Зачем я ему? Один раз, два — и всё.

Он же с самого начала сказал «без обязательств». В профиле так и было. Цель — секс. А я… я как дура. Пироги пекла. Ждала.

Краснею, даже когда одна. Стыдно.

Так стыдно, что хочется провалиться сквозь этот дорогой паркет, сквозь бетон, сквозь землю!

Какая я дура!

Сорок три года, а как девчонка.

Влюбилась в мужика с Тиндера, который пришел, отимел меня и забыл. Конечно, забыл. У него таких как я... Пусть он и не богат, по одежде было видно. Но хорошо сложан, силëн, красив. Плечи огромные. Пресс. Наверное, он грузчик. Привык поднимать тяжести.

На такого мужика очередь.

Катя. Дочь моя. Вчера она опять пришла в три ночи. Я слышала, как ключ в замке поворачивается, как она крадется по коридору, как дверь в ее комнату скрипит.

Я даже не вышла. У нас не очень хорошие отношения. Не как у матери с дочерью. Скорее, мы давно уже живём, как соседки.

Я ей не указ. Что я в жизни понимаю?

Она меня стыдится. Стыдится, что я просто уборщица.

Отец ушел, когда ей было семь, сказал: «С такой бабой жить невозможно». Ушел к молодой, к библиотекарше. Ни разу не заплатил алименты. Теперь у него другая жизнь. А у меня — эта.

Я тру пол. Снова на колени. Тряпка в руке, скользит по паркету, намыливаю, тру, вытираю.

Запах химии, хлора, аммиака.

Он въедается в кожу, в волосы, в легкие. После работы я пахну. Даже если душ приму, все равно. Запах прилип.

Опять вспомнила, как он надевал презерватив на скалку. Это же чистое безумие. Медленно. Спокойно. Я смотрела и не верила. Думала, шутит. А он не шутил.

Он смотрел на меня, как на желанную женщину. Он хотел меня. Я видела, что на самом деле хотел.

Но больше не написал и не объявился. И не объявится...

В одиннадцать утра я уже заканчивала второй корпус. Коридор возле лифтов — самый ответственный. Туда важные люди заходят первыми. Пол должен сиять.

Я намыла его два раза, теперь натирала сухой тряпкой, чтобы не оставалось разводов. Паркет под лампой горел, как зеркало.

Зинаида Павловна будет довольна.

Выпрямилась, разогнула спину. Шея затекла, плечи свело. Посмотрела на себя в стеклянную стену — синяя спецовка, мокрая от пота, на щеке грязь, волосы рассыпались, лицо красное, опухшее.

Понимаю, почему он не позвонил.

Уродка. Тряпка. Кому я пытаюсь доказать, что могу быть желанной?

Слышу, как лифт ползет снизу. Третий, пятый, восьмой... Цифры на табло загораются одна за другой, и с каждым этажом у меня внутри всё сильнее колотится.

С какой стати? Ну приедут вадные люди. Ну пройдут. Мало ли их тут каждый день ходит. Важных...

Надо просто сделать вид, что меня нет. Я умею. Я всегда умела становиться невидимкой.

Двенадцатый. Стоп.

Двери разъезжаются, и оттуда вываливается этот шум. Мужские голоса — громкие, раскатистые, как будто им принадлежит весь этот коридор, всё здание, весь город, весь мир.

Кто-то травит анекдот, кто-то ржет, басы перекрывают друг друга, эхо гуляет под потолком. Потом — щелчок. Зажигалка. Кто-то закурил, хотя таблички «не курить» висят на каждом углу, и Зинаида Павловна нас за это распинает.

А им можно. Им всё можно. Они вон в каких костюмах, они тут хозяева, а мы — тени, которые должны раствориться, пока они идут.

Я вжимаюсь спиной в стену.

Ведро задвигаю ногой подальше, швабру прижимаю к себе, чтобы ручка не торчала. Сама сжимаюсь, становлюсь маленькой, незаметной, как мышка.

Они выходят.

Много. Семь, восемь, может, десять. В темных пиджаках, при галстуках, ботинки начищены так, что лампочки отражаются.

Лица сытые, гладкие, ни одной морщины, кроме тех, что от смеха. Идут широко, как будто коридор для них тесноват, как будто они могут раздвинуть стены, если захотят.

Первый — старик. Седина на висках, лицо красное, нос картошкой, губы важные, поджатые.

А за ним — второй.

Я смотрю — и мир останавливается.

Темные глаза. Жесткая челюсть. Шрам над губой. Плечи широкие, костюм сидит как влитой. Он говорит что-то старому, усмехается, поправляет галстук.

Я не могу дышать.