17

В первую неделю тишина была такой плотной, что я научилась слышать, как растёт пыль на подоконнике.

Сначала я ждала. Не признавалась себе, конечно. Говорила: мне всё равно, я выкинула его цветы, я ушла, я свободна.

Но каждый раз, когда в подъезде хлопала дверь, я вытягивалась в струну. Каждый вечерний звонок заставлял сердце падать в пятки. Я сидела у окна, смотрела на двор, и мне казалось, что если я буду смотреть достаточно долго и достаточно пристально, то смогу заставить его появиться.

Он не появлялся.

На восьмой день курьер принёс розы. Красные, длинные, перевязанные чёрной лентой. Они стояли в коробке, как кинжалы в колчане.

Я смотрела на них и не могла дышать. Не от красоты. От того, что поняла: он не ушёл. Он просто ждал. Как охотник, который знает: зверь вернётся на водопой.

В конверте была карточка. На ней — название отеля. Четыре звезды. И время. Без подписи. Без «извини». Без «пожалуйста».

Я вынесла розы к мусорным бакам. Поставила рядом, не в контейнер — аккуратно, будто они были живыми и я боялась сделать больно.

Дура.

Какая же я дура.

На девятый день пришли орхидеи.

Я даже не знала, что орхидеи бывают такими — фиолетовые, почти чёрные, с жёлтой сердцевиной, похожей на огонь. Они пахли приторно, тяжело, и этот запах въелся в шторы, в плед, в подушку. Я открыла окно настежь, но он всё равно оставался. Как он сам.

Отель — четыре звезды, другой район.

Я сожгла конверт на кухне над газовой плитой. Пепел кружился в воздухе, садился на стол, на мои руки. Катя вышла из комнаты, понюхала воздух, спросила, что горит. Я сказала: ничего. Она посмотрела на меня, на мои руки в пепле, и ничего не сказала. Просто ушла к себе, закрыла дверь.

Мы живём как соседки. Даже хуже.

Соседки хотя бы здороваются.

На десятый день я уже не открывала дверь курьерам.

Стояла за косяком, прижавшись спиной к стене, и ждала, когда они уйдут. Они не уходили.

Стучали. Снова. И снова.

Потом звонили Кате — откуда они взяли её номер? — и Катя выходила, открывала, принимала цветы.

— Мать, ты совсем больная? — сказала она в первый раз, внося в квартиру огромную корзину с пионами. — Это же деньги.

— Вынеси, — сказала я.

— Сама выноси. Я не буду.

Я вынесла. Пионы были тяжёлыми, мокрыми, они пахли летом, которого ещё не наступило.

Я шла к мусорным бакам и чувствовала себя предательницей. Не его — себя.

Потому что на дне корзины, среди зелени, лежал конверт. Пять звёзд. Центр. И приписка: «Купи себе платье».

Я выкинула всё. Вместе с конвертом. Вместе с деньгами.

Катя стояла у окна и смотрела, как я это делаю. Потом отвернулась и не разговаривала со мной весь вечер.

На одиннадцатый день я перестала выходить из дома.

Катя приносила цветы, ставила в вазу — назло мне, что ли? — и уходила. Я смотрела на них, пока они не начинали расплываться перед глазами, а потом вставала и выносила.

В подъезде меня уже знали. Соседка с третьего этажа, та, что всегда курит на лестничной клетке, спросила: «У Катьки что, любовник богатый? Чего цветы-то выбрасываете?» Я не ответила. Просто прошла мимо.

На двенадцатый день Зоя позвонила.

— Даш, выходи завтра. Нашла тебе работу! Со мной в бригаде. Дома убирать, частные будем. Деньги хорошие. Давай, хватит киснуть.

Я хотела отказаться. Сказать, что не могу. Что я разваливаюсь на части. Что каждый день, когда я открываю дверь и вижу очередной букет, я чувствую себя куклой, которую дёргают за ниточки.

Что я боюсь выйти на улицу, потому что он может ждать. Может, он уже ждёт. Где-то. В машине. Во дворе. За углом.

Но Зоя — она не принимает отказов. Она как танк. Сказала «выйдешь» — значит, выйдешь.

Утром я надела чистые джинсы, водолазку, затянула волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги. Я улыбнулась — получилась кривая улыбка, как будто я забыла, как это делается.

Катя вышла из комнаты, когда я завязывала кроссовки.

— Ты куда?

— На работу. Зоя устроила.

Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Цветы сегодня приносили. Я в вазу поставила.

— Вынеси.

— Не вынесу. — Она скрестила руки на груди. — Мать, ты вообще… Ты понимаешь, что ты делаешь? Он же тебя добивается. По-нормальному добивается. Цветы, отели, деньги. А ты…

Я вышла из дома. Солнце светило в глаза, и я сощурилась, как слепой котёнок, которого выпустили на улицу после долгой зимы.

Зоя ждала меня в служебной машине. В синей робе, с ведром в руке, при параде, вся как натянутая струна.

— Дашка! — заорала она, увидев меня. — Живая! А то я думала, ты там совсем скисла.

— Живая, — сказала я.

— Тоска по мужикам? — она подмигнула. — Ну ничего, сейчас поработаем, вся дурь выйдет. А там уже и нового тебе найду. Я с таким садовником недавно познакомилась! Правда у него есть один маааааааааленький недостаток.

Я улыбнулась. Зоя умела. Она всегда умела меня поддерживать.

Мы ехали через дворы, по дорогам, по трассе. Зоя рассказывала про новый объект.

— Там дом огромный, в Сокольниках. Хозяин — какой-то бизнесмен, то ли нефть, то ли консалтинг, не помню. Холостяк. Хата огромная, но пустая. Ни жены, ни детей. Только шкафы с костюмами и тренажёры. Ну и девка там иногда бывает, говорят, но не живёт — снимает ей квартиру на Патриках.