18

Я кивала, но слова проходили мимо. Я смотрела на деревья, на небо, на облака, которые плыли медленно-медленно, как в детстве.

Две недели я не видела неба. Две недели я жила в квартире, которая пахла цветами.

Дом оказался огромным. Не пафосным. Дорогим, но тихим. Кирпич, дерево, большие окна. Вокруг — сосны.

Воздух пах хвоей, и я дышала глубоко, как будто могла надышаться на год вперёд.

Мы зашли через служебный вход. Зоя раздала задания. Мне — кабинет на втором этаже. Самый дальний, в конце коридора.

— Не торопись. Сделаешь хорошо — может, на постоянку возьмут.

Я взяла ведро, тряпки, чистящие средства. Пошла по лестнице.

Дом был наполнен утренним светом, он просачивался сквозь жалюзи, ложился полосами на стены, на паркет. Такой же паркет, тёмный, дорогой, на котором я уже стояла на коленях в другой жизни.

Я отогнала эту мысль.

Не сейчас. Не здесь.

Кабинет был большим. Книжные стеллажи от пола до потолка, огромный письменный стол из тёмного дерева, кожаное кресло. На стенах — картины. Я не разбираюсь в живописи, но эти были красивые. Тяжёлые, масляные, в массивных рамах.

Я налила воду в ведро, добавила средство. Надела перчатки. Новые, жёлтые, Зоя дала. Встала на колени.

Пол блестел, но пыль всё равно была — она оседает везде, даже в самых богатых домах. Я тёрла труднодоступные места, плинтуса, вытирала, натирала. Двигалась медленно, методично.

Колени привыкли к этой боли, спина гудела, но это была знакомая боль, родная. Она помогала не думать.

Потом я взялась за стол. Протёрла столешницу, поставила на место ручки в стакане, сложила бумаги ровной стопкой.

На столе не было фотографий. Ни одной. Только техника, бумаги, дорогая ручка.

Пусто.

Как в кабинете человека, у которого нет ни семьи, ни прошлого. Только работа.

Я работала медленно. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене. Большие, напольные, с маятником. Они отмеряли время, и я слушала их и чувствовала, как внутри успокаивается то, что две недели било, рвалось, выло.

Смотрела на результат своей работы и чувствовала что-то похожее на покой.

Я умею это. Я это умею. Даже если я никто, даже если меня стыдятся, даже если меня используют — пол под моими руками становится чистым.

Это мало. Но это моё.

Мой труд тоже важен.

Закончив, я собрала тряпки, вылила воду в ведро. Поставила всё к двери, чтобы потом вынести. Прошлась по кабинету, проверяя, всё ли сделала. Всё. Чисто. Ровно. Аккуратно.

Я подошла к книжному стеллажу, чтобы поправить корешки — один смотрел не туда. Потянулась, встала на цыпочки, достала.

И в этот момент дверь открылась.

Я обернулась.

Он стоял в проёме.

В серой рубашке, без галстука, ворот расстёгнут. Волосы чуть влажные, будто он только что из душа. Глаза тёмные, глубокие, и в них — удивление. Настоящее. Не игра.

Он смотрел на меня. На мою синюю робу. На мокрые руки в жёлтых перчатках. На лицо, на котором, наверное, написано всё.

Я смотрела на него и не могла дышать.

Сердце упало куда-то вниз, в живот, в колени, в пятки. Рука с книгой замерла на весу.

Две недели я строила стену, кирпич за кирпичом. И одна его появление превратило всё в пыль.

Часы тикали на стене. Маятник качался. Секунды падали в бездну.

Он шагнул в кабинет.

Я попятилась. Спиной в шкаф. Книга выпала из рук, ударилась об пол, открылась на середине, страницы зашелестели, замерли.

— Даша, — сказал он.

Один шаг. Одно слово.

И я поняла, что две недели тишины были не спасением. Они были затишьем. А буря — она только начиналась.