22

Мои губы врезаются в её губы — грубо, властно, безжалостно. Это не поцелуй, это приказ, который я выношу ей прямо здесь, у стеллажа, среди книг и запаха хлорки.

Она сжимается, бьёт меня кулаком в грудь — глухо, не больно, — но я только сильнее прижимаю её к себе, второй рукой вжимаю в стену так, что стеллаж жалобно скрипит.

Я чувствую её рот. Сначала твёрдый, стиснутый, неприступный — крепость, которая не сдаётся. А потом она выдыхает. Сдаётся. На секунду. Всего на секунду её губы приоткрываются, и я вхожу внутрь — глубоко, жадно, не оставляя ей шанса на передышку.

Вкус её слёз — солёный, острый — смешивается с чем-то сладким, от чего у меня внутри всё переворачивается.

Мои пальцы вжимаются в её плечи, и я чувствую, как дрожит её тело — крупной, неконтролируемой дрожью. Это не покорность. Это капитуляция. И она бесит её саму.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть её глаза — расширенные, мокрые, полные ярости и чего-то такого, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Ты не уйдёшь, — говорю я хрипло, и каждый звук моего голоса пропитан уверенностью хищника, который знает, что добыча уже не сбежит. — Ты никуда не уйдёшь, Даша. Я так решил.

Она смотрит на меня — растерянная, злая, с припухшими от поцелуя губами, с мокрыми щеками. В её глазах — слёзы, ярость и что-то новое, чего я раньше не видел. Растерянность. Не перед богатым мужиком. Перед мужчиной, который её взял.

— Не зови меня больше, — говорит она, и голос её дрожит, но не ломается, и в этом дрожании — последняя вспышка её гордости. — Не ищи. Не присылай цветы. Я не приду. Никогда.

Она вырывается — резко, неожиданно, используя мою секундную слабость.

Но я успеваю перехватить её за запястье раньше, чем она делает шаг к двери.

— Ну уж нет, — рычу я, дёргаю её обратно, и она врезается в меня грудью, выдыхает от неожиданности, а я уже разворачиваю её и толкаю спиной к подоконнику. — Ты никуда не идёшь.

Она бьёт меня по рукам, пытается вырваться, но я сильнее. Намного сильнее. Я сжимаю её запястья, завожу ей за спину, прижимаю к стеклу. Холод окна проступает сквозь её робу, и она вздрагивает.

— Пусти, урод, — шипит она, дёргается, и в этом дёрганье — вся её злость, весь её страх, вся та ярость, которую она копила годами.

— Не пущу, — говорю я спокойно, почти ласково, и от этого спокойствия она бесится ещё больше.

Она пытается ударить меня коленом, но я уворачиваюсь, втискиваю своё бедро между её ног, фиксирую её так, что она не может пошевелиться. Она замирает на секунду, тяжело дышит, и я чувствую, как её тело начинает сдаваться — не разумом, нет, разум всё ещё в агонии, — телом. Тело помнит подсобку. Тело знает, что будет дальше.

— Отпусти, — выдыхает она, но это уже не приказ. Это мольба. Мольба, которую она ненавидит.

Я наклоняюсь к её уху, провожу носом по шее — пахнет тем самым, от чего у меня встают волосы дыбом.

— Не отпущу, — шепчу я. — Ты хочешь этого не меньше меня.

— Пошёл ты, — выдыхает она, но голос её дрожит, и она уже не бьётся, она просто висит в моих руках, как натянутая струна.

Я отпускаю её запястья, и она не убегает. Стоит. Дышит. Ждёт.

Я беру её лицо в ладони, смотрю в глаза — мокрые, злые, расширенные.

— Скажи, что хочешь, — говорю я тихо, жёстко.

— Ненавижу тебя, — выдыхает она.

— Не то.

Она молчит. Я жду.

— Ты… — начинает она и замолкает.

— Скажи, — давлю я.