21

Она попятилась. Спиной в стеллаж. Книга выпала, ударилась об пол, страницы зашелестели, замерли. Тишина стала плотной, как вата.

Я шагнул к ней. Растерянность — это всего на секунду. Слабость, которую я мог себе позволить только в тишине собственного кабинета. Но зверь в груди, тот самый, что спал после той подсобки, вдруг открыл глаза. Не чтобы напасть. Чтобы взять своё.

Она сжалась, но не отвела взгляд. Смотрела прямо. В глаза. Как тогда, в подсобке. Смотрела так, будто я не генеральный директор, а мальчишка, который нагрубил учительнице.

— Уйди, — сказала она. Голос твёрдый. — Не подходи.

Я шагнул ещё. Не потому, что не слышал. Потому что не привык, чтобы мне указывали. Никогда. Ни в переговорах, ни в постели.

— Я сказала — не подходи.

— А я не слушаю.

Я усмехнулся внутренне. Она думает, что может меня остановить? Жёлтой тряпкой? Гневом? Я перешагивал через людей выше рангом. А она — уборщица. Которая посмела меня ударить.

Она выставила руку вперёд. Перчатка жёлтая, мокрая, пальцы растопырены. Смешно. Трогательно. Я чувствовал запах хлорки и её страх — острый, как лезвие.

— Ты меня слышишь? — голос дрогнул, но не сломался. — Я не пришла к тебе. Ни в один отель. Ни за какие цветы. Я выкинула всё. Все букеты. Все конверты. Все деньги.

— Знаю.

— Знаешь? — она усмехнулась, и это вызвало во мне не раздражение, а что-то первобытное, горячее. — И что, тебя это остановило? Ты подстроил, чтобы я пришла сюда. Чтобы я убирала твой кабинет.

— Совпадение. Судьба, может? Как думаешь?

— Ты… — она замолчала. Дышала тяжело. Грудь под робой вздымалась. — Ты псих. Ты больной псих.

— Может быть.

Я шагнул. Она вжалась в стеллаж. Но не отступила. Не закрылась. Смотрела.

В глазах — слёзы. Не пролились ещё, но уже стоят.

— Зачем тебе это? — спросила она. Голос тихий. Почти шёпот. — Зачем тебе я? У тебя есть эти… содержанки. Красивые. Молодые. Тонкие. А я… посмотри на меня. Я старая. Толстая...

Я шагнул вплотную, так, что почувствовал её дыхание — горячее, сбивчивое, пахнущее мятой и страхом.

— Затем, что я так решил, — сказал я, и голос мой был низким, жёстким, не терпящим возражений. — Мне не нужна причина. Я захотел — и ты будешь.

Она смотрит в упор. В глазах — слёзы, но она их не вытирает. Не имеет права вытирать при мне.

— Ты кто такой? — говорит она тихо. — Чтобы трахать меня в подсобке? Чтобы перешагивать, когда я на полу лежу? Чтобы называться чужим именем? Ты кто такой, Лев?

— Я тот, кто принимает решения, — мои слова падают как приговор. — Я — Лев Барсов. Я генеральный директор. Я владею этой компанией, этим зданием, этой жизнью, которой ты живёшь.

Я делаю шаг, и она вжимается в стеллаж так, что книги за спиной угрожающе скрипят.

— А ты — уборщица. Ты моешь полы, которые я топчу. Ты дышишь воздухом, который принадлежит мне. И ты смеешь спрашивать, кто я такой?

— Я не вещь, — выдыхает она, но голос дрожит, и я чувствую, как её сопротивление трещит по швам.

— Я не говорил, что ты вещь, — я наклоняюсь так близко, что наши губы почти касаются. — Я сказал: я так решил. Этого достаточно.

— А если я не хочу?

Я усмехаюсь медленно, сверху вниз, чувствуя, как азарт разгорается в груди жарким, голодным огнём.

— А кто тебя спрашивает, Даша?

Она молчит, дышит тяжело, грудь под робой вздымается, а глаза горят — ненавистью, страхом и чем-то ещё, что она сама в себе ненавидит больше всего.

— Ты не можешь так со мной, — шепчет она, и в этом шёпоте нет уверенности, есть только обречённость.

— Могу, — отрезаю я. — Уже делаю.

Моя рука ложится на стеллаж рядом с её головой, и я нависаю над ней так, что она оказывается запертой — между мной и стеной, без воздуха, без выхода, без права выбора.

— Слушай меня внимательно, — говорю я, и голос становится тише, но от этого только страшнее. — Квартира на Патриарших. Твоя. Не служебная, не съёмная — твоя. Счёт, который ты не заработаешь за десять лет. Машина. Всё, что захочешь. Ты будешь моей. Как и когда я захочу.

Она смотрит на меня, и в её глазах — не жадность, не блеск, не расчёт. Там ужас. Настоящий, животный ужас, который заставляет её тело напрячься, а пальцы вцепиться в край стеллажа.

— Ты… с ума сошёл, — выдыхает она, и голос её срывается на хрип. — Я не шлюха.

— Я знаю, кто ты, — перебиваю я, и мои пальцы сжимают её подбородок, заставляя смотреть только на меня. — Ты та, кто посмела посмотреть на меня так...

Она качает головой медленно, как во сне, как будто пытается проснуться от этого кошмара.

— Нет, — шепчет. — Нет, Лев. Это безумие. Я не могу. Я не такая. Я не…

Она отталкивает мою руку. Не сильно, но твёрдо, и в этом жесте — последняя крупица её гордости.

А потом она идёт к двери.

— Даша, — говорю я, и голос мой звучит как приказ, который не обсуждают.

Она останавливается. Оборачивается. Смотрит на меня.

В глазах — слёзы, они текут по щекам, но она их не вытирает. Смотрит прямо. Вся — напряжение, отказ, запрет. И это самое эротичное, что я видел в своей жизни.

Я шагаю к ней, не к двери — к ней, настигаю в два шага и хватаю за плечи. Мои ладони смыкаются на её плечах — мягких. Она дёргается, но куда ей против меня.

— Пусти, — выдыхает она, и в этом «пусти» нет силы. Есть паника. И что-то ещё, скрытое, запретное, что она закапывала в себе годами.

Я наклоняюсь. Не спрашивая. Не прося. Беру.