20

На шестой день решил набухаться с Серегой.

Серега — мой зам. Мы прошли через дерьмо вместе. Он видел меня в таком состоянии, когда я сутками не спал, сделки вёл, конкурентов давил.

Но такого — не видел. Потому что такого никогда не было.

Ресторан. Угловой столик. Я заказал виски, не глядя в меню. Серега — коньяк. Смотрит на меня, ждёт.

Я молчу. Потому что не знаю, как сказать.

Что я, Лев Барсов, который одним взглядом заставляет мужиков под стол прятаться, — я на бабе помешался. На уборщице. На сорокатрёхлетней бабе с целлюлитом и руками, как у чернорабочего. Которая меня ударила и ушла. И я не могу это переварить.

— У меня баба, — говорю.

— У тебя их много.

— Не такая.

Он молчит. Ждёт. Я виски залпом, наливаю ещё.

— Она меня послала.

Серега поперхнулся. Смотрит на меня, глаза квадратные. Я пью. Серега откинулся на спинку. Смотрит долго, прищурившись. Потом говорит:

— Ты влюбился, Лев.

— Пошёл нахуй.

— А что? Ты ж живой человек. Все рано или поздно через это проходят.

— Мне это не надо.

— А кто тебя спрашивает? Любовь, это, знаешь... Внезапная болезнь. Вот так в бреду, в бреду, а потом хуяк! И сука половину имущества отписала. Но оно того стоит.

— Ой. Заткнись. Филосов, блядь.

— Не заткнусь. Ты привык, что все перед тобой на цырлах ходят. Партнёры трясутся, бабы сами в трусы лезут, секретарши заискивают. А эта — плюнула тебе в душу и ушла. И ты не можешь это переварить. Потому что впервые в жизни кто-то сказал тебе «нет». И вот тебя и клинануло. Втрескался!

Я сжал стакан так, что чуть не треснул.

— Иди нахуй, Серега.

— Иду. — Он встал, хлопнул меня по плечу. — Но ты подумай. Может, она не просто очередная тëлка. Может, она — та самая. Кому наследство-то наживаешь? Дальним родственникам? Пора бы уже ребёнка завести себе! А для этого, знаешь ли, женщина нужна.

Он ушёл. Я остался. Сидел, пил, смотрел в одну точку.

В голове — её лицо. Зелёные глаза.

На седьмой день я перестал считать. Просто делал.

Цветы каждый день. Новые. Дороже. Дороже. Отели. Деньги. Я хотел, чтобы она пришла. Она не приходила. Я сидел в кабинете, смотрел в монитор, но не видел ничего.

И я хотел её. Не как бабу.

Как занозу, которая въелась под кожу, загноилась, и я не могу её вытащить, пока не разберусь, что это за херня со мной происходит.

Потому что я, который всегда всё контролировал, — я не контролирую это. Она залезла мне в башку, в грудь, в пах. Она везде. И я не могу от неё избавиться.

Через две недели, в выходной, утром я услышал, как хлопнула дверь.

Голоса внизу. Женские. И среди них — её. Тихий, почти неслышный, но я узнал бы его из тысячи.

Сердце заколотилось, как у пацана перед первым разом.

Шаги разошлись по дому, как дробь — одна в сторону гостиной, другая к кухне, третья поползла наверх, тяжело переставляя вёдра на лестничных пролётах. И среди всего этого шороха, звона бутылок, приглушённых голосов — её шаги. Лёгкие, почти неслышные, но я узнаю их из тысячи, потому что они ступают прямо по моим позвонкам.

Я встал из кресла, и каждое движение давалось так, будто суставы проржавели насквозь. Подошёл к двери. Прислонился лбом к косяку, прижался ухом к щели между дверью и коробкой.

Она там. Я чувствую её присутствие кожей, ещё до того, как слышу первый звук.

Ведро звякнуло о пол. Бутылка чистящего средства чихнула, выплёвывая химию в воду.

Она встала на колени. Она на коленях в моём доме, и я сжимаю ручку двери так, что металл впивается в ладонь, но не открываю. Ещё не время.

Пусть думает, что меня нет. Пусть делает свою работу. Пусть расслабится, пусть забудет, где она, пусть поверит, что сегодня обойдётся без меня. Пусть.

Я слышал, как тряпка скользит по полу — влажная, тяжёлая, с противным чавканьем выжимаемой воды. Как она двигается от стены к столу, пыхтит, когда нагибается, стонет тихонько, когда спина заныла — я этот стон помню, я его наизусть выучил.

Потом всё стихло.

Я прижался ухом к щели — ни звука. Я чувствовал её сквозь дверь. Не слышал — чувствовал. Она стояла в трёх метрах, и между нами была только эта дурацкая дверь, и я мог бы её открыть, мог бы шагнуть, мог бы схватить, вжать в стеллаж, как в тот раз, но — не стал.

Я открыл дверь.

Она обернулась.

И время сплющилось в лепёшку, растеклось по полу, как та лужа, в которой она лежала три недели назад. Я смотрел на неё, и все слова, которые я готовил, все вопросы, вся злость, всё, что кипело во мне эти четырнадцать дней, — всё вышибло одним ударом.

Она стояла в синей робе, мокрой у ворота, волосы выбились из хвоста, прилипли ко лбу. Лицо бледное, как простыня, под глазами — круги, такие глубокие, будто их пальцами продавили.

Она смотрела на меня. И в этих глазах было всё. Страх — мелкий, дрожащий, как осиновый лист. Злость — глубокая, придавленная годами привычки молчать, но она тлела там, в зелени, как уголёк под пеплом.

И ещё что-то. То, от чего у меня внутри всё оборвалось и полетело вниз, как с обрыва.

Она смотрела на меня не как на генерального директора. Не как на мужчину, который может купить её квартиру, не заметив суммы на счету. Не как на того, кто сильнее, богаче, выше.

Она смотрела на меня как на мужика, который перегородил ей дорогу. Которого можно обойти. Оттолкнуть. Послать нахуй.

Как будто я для неё — не Лев Барсов, чьё имя заставляет мужиков в штаны накладываться. А так — помеха. Камень на тропинке. Ветер, который дует не в ту сторону.

— Даша, — сказал я.