8

Я лепила пироги, когда он постучал.

В половине восьмого. На полчаса раньше.

Руки в муке по локоть, волосы мокрые после душа, на мне старая футболка — Катина, моей взрослой дочки. Серая, с надписью на английском, и треники домашние, на коленках вытянутые.

Не успела. Не успела причесаться, не успела платье надеть, не успела губы накрасить. А он уже здесь.

Сердце ухнуло в живот, в самую глубину.

Вытерла руки о полотенце, метнулась к зеркалу — лицо красное, на щеке мука, волосы сосульками висят, под глазами круги, второй подбородок.

Футболка обтягивает живот, бока, грудь, под ней лифчик просвечивает, старый, белый.

Боже. Как стыдно.

Открываю.

Он стоит. В той же одежде. Глаза темные, почти черные, тяжелые, проходят по мне сверху вниз. По лицу, по футболке, которая на мне мешком, по рукам, которые я за спину прячу.

Потом на стол, где тесто, мука, капуста, пирожки недолепленные.

— Я рано, — голос низкий, хриплый. — Пироги печешь?

— Я хотела… — голос тонкий, ломается. — Я думала, вы в восемь. Я не успела. Я сейчас…

Он заходит. Закрывает дверь ногой. В прихожей сразу становится тесно. От него пахнет табаком, улицей, потом. И чем-то еще, острым, мужским.

Пятясь, упираюсь спиной в стол.

Он подошел вплотную.

Схватил меня за подбородок. Пальцы жесткие, шершавые, сжимают так, что рот открывается. Смотрит в глаза. Темные, глубокие, без дна.

От этого взгляда внутри всё переворачивается.

— Испачкалась, — говорит. Проводит большим пальцем по щеке, стирает муку. Кожа горит под его пальцем, по спине мурашки.

— Я хотела пироги испечь, — шепчу. — Для вас.

— Для меня, — усмехается. — Значит, сильно ждала.

— Да, — краснею. Сначала щеки, потом шея, потом грудь. Знаю, что краснею, знаю, что видно, и стыдно еще больше.

Он отпускает подбородок, отступает на шаг. Смотрит на стол. Я стою, руки по швам, пальцы в муке, дрожат. Он берет скалку. Деревянную, старую, мамину ещё, ручка отломана, но я привыкла. Крутит в руках, смотрит.

У меня внутри всё обрывается. Зачем? Зачем ему скалка?

— Раздевайся, — говорит.

— Что?

— Раздевайся, — повторяет спокойно, будто это самое обычное дело в мире. — Ты хотела пироги? Будут пироги.

Не понимаю.

Смотрю на него, на скалку в его руках, на свои руки в муке.

Потом он достает из кармана треников пачку.

Презервативы.

Целая пачка, серебряная. Он вытаскивает один квадратик, рвет зубами. Достает резинку. Надевает на скалку.

Я смотрю и не верю. В горле пересохло, колени дрожат, в голове — одна мысль: зачем? Зачем?

Это же скалка.

— Ты… — голос чужой, хриплый. — Вы… зачем?

— Ложись на стол, — говорит.

— Я не…

— Ложись, — рука на плечо, толкает, не больно, но настойчиво. — Делай как я говорю.

Смотрю в его глаза. Темные. Холодные. Но внутри — огонь. Я вижу. Я чувствую. Он хочет меня. Меня. Такую.

Он хочет.

И от этого понимания внутри что-то ломается. Стыд уходит. Остается только желание. Темное, животное, такое, от которого ноги не держат.

Ложусь на стол. Спиной на муку. Тесто. Пласт липкий, холодный, прилипает к лопаткам. Мука взлетает облаком, щиплет нос. Футболка задралась.

Закрываю глаза.

— Смотри на меня, — слышу.

Открываю. Он стоит надо мной. Скалка в руке. Смотрит. Потом берется за пояс моих треников, тянет вниз. Приподнимаю таз, помогаю.

Треники с трусами вместе, одним движением. Ноги мои голые, белые, они толстые, целлюлит, растяжки. Хочу их свести, спрятать, но он стоит между, не дает.

Смотрит. Долго. Чувствую его взгляд на коже, на животе, на бедрах, между ног. И от этого взгляда внутри начинает тянуть, ныть, становится мокро.

Стыдно.

Так стыдно, что хочется провалиться сквозь пол. Но он смотрит — и я не могу отвести взгляд от его темных глаз.

— Смотри, — говорит. Подносит скалку к моему лицу. Резинка блестит под лампой. — Что это?

— Скалка, — шепчу.

— Зачем?

— Тесто… раскатывать…

— А сейчас? — усмехается. Глаза щурятся. — Что я сделаю с ней сейчас?