26

Герман возвращается во вторник. Входит в офис, как ни в чём не бывало, и запирается у себя, бросая мне на ходу: «отмени на утро все встречи».

— Да без проблем, — говорю я закрытой двери и отворачиваюсь к монитору.

Даже не спросил, как всё прошло, отдала ли я его бесценную белую папку с документами адресату. А ведь вполне возможно, что её содержимое могло уйти в совершенно другом направлении.

Чего я такая раздражённая? На это есть ряд причин. Например, головная боль, не отступающая со вчерашнего вечера, даже долгий сон и таблетка не помогли. Я могу обвинять кого угодно в своей мигрени: Германа и тот снимок на дверце холодильника, поднявший неприятные воспоминания, Возова со своими щедрыми предложениями, да хоть питерскую переменчивую погоду.

После разговора с Возовым напряжение меня не отпускает, оно даже усиливается. До той степени, что вечером в воскресенье я всё-таки лезу в Интернет и ищу информацию про Германа. Брожу по сайтам европейских финансовых издательств, которые по большей части на немецком языке, и через переводчик выискиваю упоминания о Германе.

Информации мало, она довольно скудная, но всё-таки кое-что мне удаётся уловить. Островский на хорошем счету в этой сфере, и ряд успешных сделок закрепил за ним определённую репутацию и флёр успеха. Помимо фотографий с официальных мероприятий, я выуживаю репортажную съёмку с так называемых «афтепати» и благотворительных вечеров. Что ж… в спутницах у него исключительные красавицы. Высокие, раскованные, породистые девицы модельной внешности, умеющие представать перед камерой с профессиональным отрепетированным оскалом.

Неприятное чувство больно колет меня, и я с некоторым удивлением и досадой осознаю, что ревную. Ощущение такое позабытое, что я даже сразу не понимаю, что это оно. Мне не нравится, ох, как это не нравится. Герман начинает пробуждать во мне страсти, способные порушить душевное равновесие по щелку пальцев.

А ты думала, он обет воздержания принял? — нашёптывает внутренний голос. — Ты ведь тоже под берёзкой в одиночестве слёзки не лила.

Отмахиваюсь от неприятных мыслей, как от назойливых насекомых, но они то и дело возвращаются обратно, чтобы ужалить побольнее.

К обеду моя головная боль становится ещё острее. Перед глазами уже всё плывёт, и строчки в контрактах налезают одна на другую, превращая текст в сплошную неразборчивую мешанину.

Закрываю глаза, наклоняю голову, сжимаю пальцами виски. «Бум-бум-бум» — неприятно пульсирует в них.

— Мельникова? — раздаётся над ухом.

— Ммм? — у меня даже нет сил разлепить веки.

— Что с тобой? — голос Германа кружит по комнате.

— Голова.

Сил хватает лишь на короткий ответ. Всё-таки это мигрень, такая мощная у меня была лишь однажды. Мне точно не хотелось бы повторять тот печальный опыт, когда ты весь день лежишь пластом, не способный пошевелить даже пальцем. А ещё может накатить тошнота. Тошнить перед Островским мне тоже не очень-то хочется.

Герман ничего не отвечает, а через несколько секунд, я чувствую, как он берётся за спинку моего кресла и откатывает его от стола.

— Идти-то можешь? — спрашивает Островский.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

— Тебе такси вызвать?

Я представляю, как трясусь по дневным пробкам до дома, и мутить меня начинает ещё сильнее. Навряд ли сейчас это выдержу. Надо чтобы чёрные мушки перед глазами чуть развеялись.

— Не-е-е-т.

— Понятно, — слышу, как Герман вздыхает. — Иди сюда.

Очень бережно он поднимает меня с кресла и ведёт куда-то. Я иду вслепую, но по направлению понимаю, что в его кабинет.

— Садись, — с этим коротким приказом, я устраиваюсь на диване, откидываюсь на спинку и закрываю глаза.

В висках после короткой дороги стучит ещё быстрее.

— Я сейчас за тобой поухаживаю, — с лёгкой усмешкой сообщает Островский, когда его руки внезапно нежно и бережно обхватывают мои запястья, чтобы мягко потереть кожу, под которой бешено бьётся пульс. — Придётся выпить немного кофе.

— Ты с ума сошёл, — сбивчиво бормочу я, — какой кофе…

— Вопреки расхожему мнению, кофе не повышает, а нормализует давление, — его голос отдаляется, так я понимаю, что Герман идёт к двери.

Через минуту мне в руки попадает чашка свежезаваренного чёрного кофе.

— Не могу, — морщусь я.

— Маленькими глоточками, — настаивает Герман, придерживая чашку, чтобы ничего не расплескалось.

Мне немного не по себе, что я перед ним в таком виде. И как эта тупая головная боль так быстро переросла в зверский приступ мигрени?

— Слушай, да не стоило, — неуверенно добавляю я.

— Стоило-стоило.

От крепкого напитка во рту приятная горечь, а от веса руки Германа на моих плечах — тепло.

— Всё, больше не могу, — я возвращаю ему чашку с недопитым кофе.

— И этого достаточно, — в голосе Германа небольшая улыбка.

Его руки теперь в моим волосах, быстро вытаскивают невидимки и разматывают небрежную «булочку», которую я соорудила с утра.

— Разве можно так сильно стягивать волосы, — комментирует Герман.

— Нормально они, ничего не стянуты, — возражаю я, а сама невольно вздыхаю от удовольствия, когда волосы оказываются на свободе, а пальцы Германа начинают аккуратно массировать кожу головы.

В опустившейся тишине вдохи-выдохи Германа кажутся мне дальним эхом моего собственного дыхания. Он мягко потирает мою кожу и перебирает пряди, подушечками пальцев находит именно те точки, на которые следует нажать. Движения у него бережные, но чёткие и сильные.

Слегка приоткрываю глаза, и вижу лицо Германа совсем рядом со своим, он присел так, что мы оказались на одном уровне. Так близко я давно его не видела. Он такой сосредоточенный на своём деле, что я бы, наверное, даже усмехнулась, если б мне не было так дурно.

— Тебе надо прилечь, — заявляет Герман, пока я его разглядываю.

С трудом мне удаётся не застонать от разочарования, когда упоительные движения прерываются, а сам он встаёт, чтобы сходить за пальто, висящим в шкафу.

— Не бог весть какая подушка, но сойдёт, — сматывая в рулон пальто и укладывая меня на него, заявляет он.

Прямо в туфлях я закидываю ноги на диван и делаю глубокий вдох, чувствуя, как аромат Германа, затерявшийся в складках мягкого кашемира, окутывает меня.

Руки Островского снова в моих волосах, пальцы продолжают бережную работу. Кажется, боль потихоньку отступает, а я сама уплываю куда-то на тёплых волнах, которые качают меня на своих гребнях.

Следующий раз, когда открываю глаза в кабинете темно. В ноябре солнце садится рано, поэтому сказать, сколько сейчас точно времени, сложно. В висках уже не бьётся острая боль, она переросла в тупую и отдалённую, напоминающую о себе, когда я пытаюсь повернуть шею.

Тёплый кашемир под щекой уютно греет, а тело укутывает непонятно откуда взявшийся флисовый плед.

Мягкий перестук клавиатуры привлекает моё внимание, и я смотрю в сторону стола Германа. На лицо Островского падает тусклый свет монитора, и я думаю, сколько же я проспала, пока он тут работал. Обстановка даже какая-то домашняя. Как в те вечера, которые мы проводили у меня дома, когда он составлял конспекты и планы занятий, а я дремала после дня в университете.

Нет. Неправильные мысли. Об этом лучше не вспоминать.

— Ну, как, тебе получше? — отвлекаясь от своего занятия, спрашивает Герман.

Вероятно, моё пробуждение не ускользнуло от его внимания.

— Да, — голос чужой, словно бы и не мне принадлежащий.

— Отлично, не хотел тебя тревожить. Но если ты готова, давай отвезу тебя домой.

После его слов я тихонько усмехаюсь.

— Что смешного я сказал? — тут же спрашивает Герман.

— Если ты готова, — повторяю. — А если бы я так и спала, сидел бы тут до утра? Без сна?

— Очень даже может быть, — пожимает плечами Герман, а затем добавляет, чтобы меня обескуражить: — Или прилёг бы рядом.

Мне и хочется, и не хочется представлять, как Герман ложится рядом. Даже не смотря на своё плачевное состояние — тело почему-то реагирует на его слова. В животе наливается приятным жаром, а бледные щёки начинают гореть. Спасибо, что тут темно, и Островский этого не видит.

— Ну так что? — усмехается Герман. — Поехали? Или…

Возможное окончание повисает в воздухе знаком вопроса.

— Поехали, — поспешно соглашаюсь я и готовлюсь подняться.

— Полежи ещё пару минут, — останавливает он меня, — я закончу письмо.

— Ладно.

Прикрываю глаза, но сама тайком из-под ресниц наблюдаю за ним. Герман слегка хмурится, когда обдумывает ответ, потом быстро набирает что-то на клавиатуре, потом снова застывает. Пиджак он снял, а рукава рубашки закатал до локтей. Руки у него сильные и загорелые, словно он с пляжа вернулся. Кто знает, куда он теперь летает на выходные. Денег у Островского за последние годы прибавилось, может себе позволить. Вот мы и в разной весовой категории. Но так и должны было быть, наверное. При его светлой голове и гибкости мышления. К некоторым вопреки всему приходит успех. Он был неизбежен и в случае Германа. Несмотря на печальную историю с институтом, в которой я сыграла свою роль.

Он уже не мальчишка, а привлекательный мужчина, к которому я по-прежнему испытываю болезненную тягу. Пора бы уже это признать. Сегодня мы оба преодолели физический барьер. Так долго и так интимно Островский меня не касался ни разу с момента своего возвращения. И это его «поухаживаю за тобой» возымело ни один лишь лечебный эффект.

— Я всё, — сообщает Герман, встаёт и подхватывает пиджак со спинки кресла, только не надевает его.

— Отлично, я воды выпью и умоюсь, — опускаю ноги на пол и ищу туфли в темноте.

Он и обувь мою снял, какая забота.

Пошатываясь на высоких каблуках, я иду в ванную комнату, наклоняюсь над раковиной и плескаю себе пару пригоршней прохладной воды в лицо. Чудесно, может быть, это остудит огни на скулах.

Пытаюсь как-то навести порядок во взъерошенных Германом волосах, но с небольшим успехом. Ах, да ну их к чёрту. Остаётся только ходить с прямой спиной и сильно шеей не крутить, иначе боль резкими толчками бьёт по вискам.

В бизнес-центре уже пусто и включен вечерний дежурный свет. Цоканье моих каблуков кажется самым громким на свете звуком. Я бросаю короткий взгляд на круглые настенные часы на первом этаже. Боже, уже начало двенадцатого. Проспала, считай, весь день.

В машине Германа быстро становится тепло и уютно, мягкая подсветка приборной панели — единственный источник света в салоне. Островский кидает пиджак и пальто на заднее сиденье, а я как заворожённая смотрю на его обнажённые предплечья, словно это самая привлекательная часть мужского тела, которую я когда-либо видела в своей жизни.

— Возьми завтра выходной, — нарушает Герман молчание, выезжая со стоянки.

— А можно и послезавтра заодно, — шучу я.

— Не наглей, — тихо посмеивается Островский.

— Должна была попробовать, — жму плечом, а потом, вспомнив кое-что, принимаюсь рыться в сумочке. — Вот, — выуживаю ключи. — Возвращаю.

— Положи в бардачок.

Островский сосредоточен на дороге: она, в общем-то, относительно свободная, но в такой поздний час на центральной магистрали города всегда полно лихачей, желающих погонять по историческому проспекту.

Кидаю ключи в указанное место и смотрю на профиль Германа, желая и не желая задавать вопрос, крутящийся у меня на языке. В итоге — решаюсь. На меня снисходит какой-то странный пофигизм. Может, моё состояние тому виной, может, излишне интимные касания Германа, может, то, что я проспала добрую часть суток в его присутствии.

— У тебя на кухне… То фото… оно… его… зачем его сохранил? — наконец, нахожу я правильную фразу.

— Перебирал после возвращения вещи и нашёл.

Наверное, если бы я не смотрела так пристально на руки Германа, то пропустила бы момент, когда его пальцы сильнее сжали руль. Но я всё же заметила, как на несколько секунд побелели костяшки.

— Ты их, что, печатал тогда?

— Пару-тройку, — неопределённо отвечает он.

Герман молчит, больше ничего не добавляет, и мне становится неловко.

— Ты когда-нибудь ещё в Рио был после того раза? — зачем-то спрашиваю я.

Может, мне хочется полоснуть по больному. Иногда это помогает прийти в себя, потому что сейчас я явно куда-то не туда заруливаю. Помню, как мы мечтали о повторном совместном путешествии, которому не суждено было состояться, а теперь мне интересно, ездил ли он ещё когда-либо туда или возил кого-нибудь по нашим местам.

— Нет.

Ответ короткий и лаконичный. Зато разом снимающий ряд вопросов. Я не жду никакого продолжения, но Герман внезапно добавляет:

— Мне хотелось запомнить город таким, каким он был с тобой, — после этих слов он притормаживает у тротуара и быстро бросает: — У тебя лекарство дома какое-нибудь от головной боли есть?

— Эм… да… нет… не знаю… было какое-то, — отвечаю невнятно, так как Герман меня своей короткой ремаркой сбил с мысли.

— Схожу-куплю, я быстро.

Когда остаюсь в салоне машины одна, медленно выдыхаю. Оказывается, находиться рядом с Германом так долго чревато неконтролируемым перекрытием кислорода.

А ещё подруги часто мне говорили, что я мастер неудобных вопросов. Видимо, сейчас был один из таких.

Почему же мне кажется, что мы с Германом выглядим, как два человека, зашедшие в тупик?