35

Герман не спит. Лежит, обняв подушку руками, и смотрит на меня. Да и я не могу на него налюбоваться. Не думала, что ещё когда-нибудь увижу его с собой на одной кровати, даже не говоря о большем. В мягком свете прикроватных ламп его загорелая кожа представляет потрясающий контраст с белоснежным постельным бельём. Мне хочется трогать Островского: кажется, я вошла во вкус. Стоит только дать себе волю.

От этой мысли я улыбаюсь.

— Тебе смешно? — от внимания Германа это не ускользает. — Почему?

Он приподнимается и подпирает голову ладонью.

По телу невольно пробегают мурашки. Потому что отголоски недавнего удовольствия ещё звенят в каждой клеточке, а ещё я знаю, что расслабленная поза Германа — только видимость. Он может атаковать в любую минуту, и я уже со сладким трепетом жду новой атаки.

— Без причины, — пожимаю плечами и делаю аккуратный глоток горячего чая. — Просто хорошо, — признаюсь я.

Сижу, облокотившись о спинку кровати, бережно завёрнутая Германом в отельный безразмерный халат. И пью чай, который он приготовил для меня, воспользовавшись чайным уголком над мини-баром.

Сказал: тебе надо согреться. Но я вообще-то уже согрелась. Его же стараниями.

От этой мысли краска наползает на мои скулы за секунду.

Герман перемещается и самовольно устраивает голову на моих коленках, щекой прижимаясь к бедру.

— Мне тоже. Хорошо.

Вижу ямочку на левой щеке и, не сдержавшись, дотрагиваюсь до неё кончиками пальцев. Затем ныряю пальцами в волосы, наводя беспорядок по своему вкусу.

— Рискуешь, Варя, — смеётся он.

— А? — я залпом допиваю чай и ставлю пустую кружку на тумбу.

Лучше убрать лишние предметы из рук, потому что Герман начинает водить носом по моему бедру, постепенно смещая ткань халата, под которым у меня ничего нет, и добираясь до кожи.

Ласки сменяются поцелуями — соблазняющими и всё более требовательными. Кожа горит от горячих обжигающих губ. Ладонями он властно обхватывает меня за бёдра, не давая и шанса вывернуться, и тащит вниз, побуждая лечь.

— Я хочу тебя, — шепчет Герман, — опять хочу.

А дальше… все связные мысли вылетают из головы.

Чуть позже мы лежим, обнявшись, но спать никому не хочется, хоть мы и порядком утомили друг друга. В самом приятном смысле слова утомили.

Герман, конечно, уже не тот импульсивный парень. В его ласках отточенное мастерство искушённого мужчины, знающего, как обращаться с женским телом. Но одно остаётся неизменным — он помнит всё и то, как мне нравится, и теряет от меня голову. По-прежнему теряет. Я это чувствую. Он сам мне об этом говорит всем своим видом и действиями.

Я прижимаюсь спиной к груди Германа, и мне так комфортно и спокойно, как не было уже, кажется, целую вечность.

— Хочешь поговорить? — спрашивает Островский, когда я вздыхаю громче обычного.

— Да. Нет. Наверное. Не знаю. Надо. Скорее всего, — выдаю следом и улавливаю его мягкий смешок.

Герман разворачивает меня к себе лицом. Свет мы так до конца и не потушили, но даже он не помогает мне разобраться в настроении Островского. Его мысли — тайна для меня. Впрочем, мне никогда не удавалось читать его, как раскрытую книгу. Герман — как старинный фолиант за семью печатями.

— Начистоту? — его брови иронично приподнимаются.

— А по-другому никак, — заявляю, а затем коротко целую его, но не позволяю увлечь себя в более глубокий поцелуй. — Предлагаю продолжить с того самого момента, на котором мы прервались у бассейна, — по деловому начинаю я, словно мы на совещании, и мне выпала обязанность озвучить повестку дня.

— Если продолжать с него, то надо уйти ещё дальше.

— Как-то слишком таинственно звучит.

— Да нет никаких тайн, Варь. Ну, кроме той, где я до сих пор схожу по тебе с ума. Как оказалось, — добавляет он с усмешкой.

— Ты как будто шокирован?

— Да нет, я уже смирился. Ты ужасно на меня действуешь. Ужасно возбуждающе.

Вот что он творит? Мне ведь теперь кажется, что разговор можно и ненадолго отложить.

— Ладно, отомри. — Островский мягко и долго целует меня, прежде чем мы возвращаемся к подробностям.

Герман, как и обещал, переносится на несколько месяцев назад до момента нашей первой встречи. К июльскому инвестиционному форуму, проходившему в Москве. Где, как выясняется, и он, и я — оба присутствовали.

— Не видела тебя там, — качаю головой.

— А я тебя рассмотрел очень хорошо, — Герман внезапно хмурится, и я слегка напрягаюсь.

— Что такое? Кажется, я вела себя прилично на этом мероприятии, — пытаюсь пошутить, но Островский лишь кивает со своим серьёзным видом.

— Конечно, Варя, это была… неожиданная для меня встреча. Не могу сказать, что я совсем не думал о тебе с того момента, как мы расстались. Думал, конечно. Всё так неправильно закончилось, и я, кстати, приходил к тебе после той ночи, но дома не застал. Если бы мы поговорили, не было бы этого странного многоточия. Наверное.

— Я уехала к родителям, — пряча взгляд за ресницами, отвечаю, даже не понимая, что конкретно чувствую от его признания.

Тепло. Да, точно. Мне становится тепло. И досадно одновременно. Так всегда, когда думаешь о превратностях судьбы, которая может пойти в разных направлениях, лишь наткнувшись на странную цепочку случайностей.

— А почему ты не позвонил мне?

— Во-первых, я всё ещё очень злился, — признаётся Герман. — А ещё мне казалось, ты не станешь меня слушать. Да и сам до конца не понимал, что могу тебе сказать. И дальше в университете всё так закрутилось, что пришлось разгребать новые, довольно серьёзные для меня проблемы.

Мне становится трудно дышать, чувство вины возвращается. Невольно прикладываю руку к центру груди, потирая место, где образовался нервный комок.

— Потом я отправился в Европу. Мне предложили стипендию. Один из инвесторов в «КМП», с которым меня познакомили на университетской конференции, кажется, впечатлился моими научными изысканиями. Поскольку с аспирантурой не сложилось, я решил бросить всё и попытать удачи на новом месте.

Понимаю, что за кратким, сухим изложением стоит гораздо больше, чем Герман озвучивает. Могу лишь отдалённо представить, с чем он столкнулся. Все эти годы я гнала подобные мысли от себя, а сейчас — они вернулись, и чувство вины с новой силой наваливается на меня.

— Боже, мне так жаль. Я ужасно виновата, — не сдержавшись, закрываю лицо ладонями, но Герман отводит мои руки.

— Всё в порядке.

— Нет, не в порядке, — мотаю отрицательно головой и выпаливаю на одном дыхании. — Я не хотела, чтобы всё так получилось. Я не собиралась посылать твои фото, это случайно вышло. Нечаянно их скачала и не проверила, прежде чем загрузить файл с ответами аттестации. Это тоже было ужасно с моей стороны. Отвратительный поступок, я…

— Сейчас это не важно.

Герман проводит ладонями по моему лицу, пытаясь успокоить, затем гладит по волосам.

— Нет, это важно, — я даже приподнимаюсь и порываюсь сесть на кровати, но Герман укладывает меня обратно. — Это очень. Очень важно, — настаиваю я.

— Варя, — он сжимает мои запястья, притягивая ближе. — Мне тоже надо быть до конца честным с тобой. Ведь когда покупал фирму у Возова, на тебя у меня были совершенно другие планы.

Островский внимательно смотрит на меня. Наверное, думает, с чего бы начать, чтобы я не испугалась и не сбежала. Но нет, мне надо всё выслушать до конца. Потому что сейчас между нами именно тот самый честный разговор, который был нужен нам двоим.

— Другие планы? Какие планы? — слова Германа всё же несколько меня напрягают.

Конечно, я понимаю, раз он прицельно купил фирму Возова, зная, что я здесь работаю, значит, какие-то личные мотивы у него были.

— Разные, — он снова проводит кончиками пальцев по моему лицу, будто изучает заново. — Выгнать тебя. Наказать тебя. Унизить тебя, — перечисляет Герман, слегка поморщившись в конце.

Слушаю спокойно, его слова даже не вызывают во мне злости. Да и Герман говорит их ровным тоном.

— Потом решил, буду злить тебя, выводить из себя приказами, прямо до белого каления, пока сама не сбежишь. Мне хотелось слегка пошатнуть твою привычную жизнь переводом в Питер, только оказалось, Варя, что ты итак постоянно в командировках, этакое перекати-поле «Интер-консалта» и переездом твою жизнь не пошатнёшь.

— Не пошатнёшь, — подтверждаю я.

— Но самое ужасное, Варь, — Герман внимательно изучает меня, следя за реакцией на слова. Может, думает, что я буду возмущаться, кричать, обвинять, плакать. Но я спокойно лежу и жду продолжения. — Самое ужасное, когда увидел тебя на форуме, понял, что ещё больше, чем наказать тебя, я хочу… саму тебя.

Он обнимает меня за талию и привлекает ближе. Кладу ладони ему на грудь, чувствую, как гулко бьётся сердце. Может быть, даже чуть быстрее обычного. В голове начинает дребезжать неприятная мысль.

— Понял, что ни черта у меня не остыло.

На какое-то время повисает тишина. Звенящая и давящая. Номер Германа в самом дальнем конце коридора и окнами в лес. Сюда не долетает ни шум шоссе, ни голоса подвыпивших гостей. Кажется, самый громкий звук — это наше дыхание.

Прикусываю нижнюю губу, стараюсь подавить возникшую панику, но Герман всё чувствует. Видимо, я каменею и даже пытаюсь отстраниться. Он проводит руками вверх-вниз по моей спине, пытается успокоить.

— Ты чего?

— Так это что, — дрожащим голосом спрашиваю я, — ты с самого начала собирался… всё это…планировал?

— Нет, нет, Варь, не собирался, не надо так думать, — он снова целует меня. Его губы нежно уговаривают меня поверить, и мне очень хочется этого. — Я не играю в грязные игры. Никогда бы так с тобой не поступил. Ты вспомни, как я от тебя бегал, старался свести контакты к минимуму, боялся, что не сдержусь.

— А целовал зачем тогда?

— Так не сдержался в итоге, — в зелёных глазах Германа мелькают ироничные искорки.

Островский выглядит несколько комично, признавая собственное поражение передо мной. Он будто бы сам удивлён тому, что мы в итоге оказались в одной кровати, а его сдержанность окончательно испарилась.

На душе снова теплеет, я облегчённо выдыхаю и даже умудряюсь усмехнуться.

— Я не хочу выходить за дверь этого номера утром и всё терять. Ты теперь со мной, поняла? — добавляет он, а потом растерянно смеётся, видимо, над самим собой. — Кажется, я опять занимаюсь тем же самым. Отдаю приказы, говорю за тебя.

Не успеваю ответить, что я, в общем-то, совсем не возражаю быть с ним, когда он снова касается прошлого.

— Я тоже некрасиво себя вёл, Варя. Думал, имею права решать за двоих. Но тогда мне действительно казалось, что так лучше. Тем более, ты не представляла всю мощь, кхм… Юлии Сергеевны,

— Боже, ты ещё помнишь, как её зовут! — в притворном ужасе громким шёпотом восклицаю я.

— Сложно забыть человека, подпортившего тебе жизнь.

Моя улыбка тут же гаснет. Аналогия очевидна.

— Например, такую, как я.

— Да что ты опять за своё! Варь, всё хорошо, — он лишь крепче меня обнимает, наверное, не зная, какие ещё слова найти, чтобы успокоить.

Да и нет их — этих слов.

— Потом ты — это другое, — говорит Герман.

Островский одним резким движением переворачивается на спину, укладывая меня на себя. Ох, провокационная поза, учитывая, что оба мы обнажены. Герман гладит мои ноги, пальцами шагает по позвоночнику, от чего по коже пробегают мурашки. В конце концов, его ладони замирают на моих ягодицах.

— Хватит уже терзать себя дурными мыслями, — заявляет он, лениво полуприкрыв веки. — Лучше поцелуй меня.

— С удовольствием, — киваю, но он меня опережает, набрасываясь на мой рот.

Герман определённо намерен повторить, а у меня, если честно, нет никаких возражений. Тем более, спать не хочется. Мы оба жадные до ласк, поцелуев и прикосновений. Словно пытаемся наверстать всё, что упустили.

Пальцы Германа ныряют в мои растрёпанные волосы, мягко отводят голову в сторону, открывая доступ к шее. Дорожка коротких жалящих поцелуев следует к плечу. Я едва дышу, но всё же нахожу силы прервать его.

— Погоди, у меня ещё вопрос, — мой голос какой-то чужой и хриплый, приходится откашляться, чтобы вернуть его, а перед глазами всё плывёт в возбуждённой дымке. — Почему ты постоянно мотаешь в Москву? У тебя там кто-то есть?

Пальцы Германа разжимаются, отпуская мои волосы, а затем подхватывают снова, перебирают пряди, будто играют с ними.

— Нет никого, — наконец, отвечает он. — И давно уже никого серьёзного не было. — Герман мягко улыбается. — Хотя, теперь, наверно, есть?

Это не утверждение, это вопрос, и он обращён ко мне. Несмотря на свои предыдущие слова, Герман теперь ждёт ответа. Моего подтверждения.

— Есть, — киваю я. — Без всяких наверно.